— Эва, Николай приехал! — донесся из угла голос Субботина. По зимовке качнулась большая тень от огарка свечи, и тут же что-то нежное охватило меня за шею, и я почувствовал на щеке прикосновение теплых, расслабленных губ.

— Милый, это ты, ты… — И Томка потянула меня к выходу. И там, на берегу лунной реки, среди заснеженных лиственниц, заплакала и, плачущая, стала целовать мое лицо. И я целовал ее и неотрывно глядел в потемневшие глаза, испытывая такую радость, что даже не хватало дыхания.

Прошло не знаю сколько, когда я захотел что-то сказать.

— Молчи, молчи, не надо, — шептала она, закрывая поцелуями мой рот, и прижалась еще крепче, словно боясь, что я исчезну так же внезапно, как и появился.

— Мне было очень плохо без тебя. Я все время выбегала на реку и глядела, ждала. Но тебя не было. Почему тебя не было так долго? Я боялась, я все время боялась. Милый, я всего боюсь. Это, наверно, потому, что я очень счастлива. Никогда еще я не была такой счастливой. И вот все боюсь, что случится что-нибудь с тобой или со мной. Нельзя, чтобы было так много-много счастья… Милый, мне страшно…

— Все будет хорошо, — успокаивал я ее. — Это ты зря, — но почему-то и сам начинал тревожиться.

— Да-да, все должно быть хорошо. Ты знаешь, я теперь стала мудрой. С тех пор, как стала женщиной… Я поняла, что ведь такое счастье, какое я имею, никто мне не может дать, кроме тебя. И от этого я и сильная, и слабая. Слабая, когда нет тебя рядом, а сильная, когда ты со мной… — И тут она взяла в ладони мое лицо и, глядя в глаза, страдая, сказала: — Как я люблю тебя! — и спросила: — Ты любишь, любишь меня? Верь, ты никогда не раскаешься, что женился на мне… Никогда!

Замерзшие, безмерно счастливые, мы вернулись в зимовку. Там уже вовсю гудела печка, и на ее раскаленной спине пекли пресные лепешки; Субботин вместе с Гермогеновым делали из мороженой сохатины строганину. Но нам было не до еды. Мы забились в угол и уже там, прижимаясь друг к другу, говорили и не могли наговориться.

24 декабря. Не хотел я ей говорить о Прокопии и Дуняше, но утром стали донимать меня нехорошие мысли. Вот будет время, я уеду на изыскания, а она останется в Ленинграде и увлечется кем-нибудь. Или даже здесь, мало ли — задержусь, а ведь кроме меня есть еще молодые ребята. И я решил рассказать ей, узнать, как она отнесется. Ждал — возмутится, будет осуждать Дуняшу, жалеть Прокопия, но нет, она спокойно сказала:

— Значит, Дуняша его не любила.

— Но ведь раньше-то любила?

— Раньше, но не теперь.

— Но он-то любит ее.

— Ну что ж, тут уж ничего не поделаешь. И потом, Афанасий куда интереснее, чем Прокопий. Веселый, удалой. А Прокопий только и знает считать деньги. Да и внешне ни в какое сравнение — лысый, и лицо как у скопца…