— …Николаева, — с трудом отвечает Алеша.

— А разве он должен быть здесь?

Николаев — первый секретарь райкома комсомола, и ему совсем незачем заходить в райжилотдел, тем более, что Людмила Викторовна уже не комсомолка.

— Извините, я думал, он здесь…

И, совершенно потерянный, Алеша пятится из комнаты.

С Людмилой Викторовной — она старше Алеши на пять лет — в комнате сидит еще бухгалтерша Надежда Дмитриевна, старая, уже запенсионного возраста. Когда-то у нее тоже была молодость, но так давно, что она начисто ее забыла, иначе, может, и не стала бы подсмеиваться над бедным Алешей.

— Скажите, пожалуйста, какой нашелся ухажер, — говорит она, пришепетывая, — да я бы на твоем месте, Милочка, так отчехвостила его, чтобы не лез к замужней женщине.

— Ну почему вы так? Вы видите, как он смущается. А нравиться не запретишь.

— Ну-ну, смотри… Только на твоем месте я бы все же отчехвостила его, чтоб забыл, как и дверь к нам открывается!

«Ну, это уж глупости, — думает Людмила Викторовна, — зачем же я стану его отваживать? Пусть. Даже интересно. Тем более, что муж уже немножечко остыл… А может, я немножечко остыла к нему?»

— Ох и лукавая ты, как я погляжу, — укоризненно говорит Надежда Дмитриевна.

— С чего это вы взяли? — смеется Людмила Викторовна.

— А тут и брать нечего, все на твоей лупетке написано. И то сказать, у мальчишки есть вкус. Одни глазища чего стоят. Вот уж мне не дал бог, так де дал — гляделочки. А у тебя — омуты, в них и потонуть можно. Как не влюбиться. Да и остальное все — как надо. Правда, росточку маловато. Повыше бы…

— А это смотря на чей вкус. Одни любят высоких, для других — вот такие, как я, аккуратненькие.

Так они говорили, посмеиваясь, а Алеша, ругая себя за робость, ходил мрачный, и не где-нибудь, а по берегу озера, и то глядел, то не глядел на остров, может, потому, что днем ничем примечательным он не отличался. И в голове у него не было, чтобы пригласить туда Людмилу Викторовну.

А между тем время делало свое дело. Алеша все больше влюблялся в нее, а она, раз от разу встречая Алешу, все больше входила в свою игру.

— Что это вы, Алеша, такой молчаливый? Со всеми такой или только со мной?

— Почему молчаливый? — упавшим голосом говорил Алеша.

— Значит, только со мной?

Он с трудом поднимал на нее глаза. А в них была такая мука. И любовь. И сказать бы ему: «Я люблю вас», — но язык не поворачивался. А она все это видела и продолжала играть.