— А чего же ему и дальше больших дел не делать? Вернется с войны — и в станицу...

— Не дадут, товарищ майор, настоящего дела...

— Чего же не дать, коли человек стоящий?..

— Не дадут... у немца был... Доверия нет!

— Доверие? Ну, что ж, оно зависит и от него. Приложит руки — заработает и доверие.

— А я что говорю?.. — вспыхивает Лоба, и краска подступает к глазам. — Пусть зарабатывает! Не по́том — кровью! Но человек должен знать: если совесть у него чиста, никто не перекроет ему дороги...

— Это как же понять?

Он вдруг поднимает прищуренные глаза, с нарочитым вниманием следит, как небо чертит быстрым крылом кобчик.

— Обыкновенно! У него вера должна быть, что он не сделал ничего такого, что клеймом ляжет на него, клеймом, которое не возьмет ни железо, ни щелок... Да, вера... вера в то, что он придет домой и ни одна дверь не захлопнется перед ним... Ни одна... даже в партию... А почему в партию его не примут, если он чистый?

Подул ветерок и будто донес откуда-то издалека гудок паровоза. Он был слабым, почти невесомым, этот звук.

— Где-то железная дорога, — молвил он. — Близко? Какой там! По открытой степи такой звон катится, и его не перешибешь, не остановишь...

Ему стоило труда отвлечься от мысли о поезде, что сейчас бежит вон за теми сизыми курганами.

— Конечно, все войдет в свои берега, все встанет туда, где ему надо быть, да только времени жаль... А жизнь — одна... Какой там — одна! Половинка ее осталась...

13

Мы пробирались горными дорогами из Молдовы в Марамуреш, когда вдруг ударил свирепый ливень. Нам ничего не оставалось, как переждать ливень в пастушьем коше, который прилепился у входа в долину. Мы поставили машину у входа в кош и, пробиваясь сквозь плотную завесу ливня, перебежали в скромное убежище пастухов. Из глубины коша навстречу нам выступил парень в просторной холщовой рубахе.

— Буна венит, — приветствовал он нас. — Пофтим, домнуле. (Добро пожаловать, заходите.)

Посреди коша, укрепленный на деревянной рогатине, висел убитый, но еще не разделанный баран. Прямо перед ним сидел на невысоком табурете старик, прикрыв плечи кожухом, сшитым мехом наружу.