Дни бегут над большой румынской равниной ясные, нетускнеющие, напоенные золотистым светом осени.
Апро Петер бывает у Лобы все чаще. Он приходит на исходе дня и, устроившись в гараже, ждет, когда Лоба закончит свои дела. Он никогда не сидит сложа руки. Вяжет веник или мастерит табурет для нашей хозяйки, госпожи Лучии Константинеску. Двери гаража раскрыты настежь — не хочешь услышать, о чем говорят друзья, да услышишь.
— Слушай, Петер, — подал голос Лоба, — а ты никогда не думал о том, что наши парни могут встретиться где-нибудь под Дебреценом? Твой внук и мой сын?..
— Думал...
Дружку Лобы вдруг становится тесно в гараже. Он неловко поворачивается и опрокидывает пустое ведро, которое с грохотом катится по бетонному полу. Апро встает, чтобы вернуть ведро на место.
— Никак ты на болотах родился, браток Петер? — подает голос Лоба, смеясь.
— Почему? — недоумевает Апро.
— Чтобы ходить по земле, таких длинных ног не надо...
Но Апро не в том состоянии, чтобы отвечать на шутки Лобы. Они долго работают, не проронив ни слова. Из дому, что напротив, вышла женщина и, оглядев пустую улицу, крикнула: «Мариори-и-и-и... Прошуршал фаэтон. В фаэтоне вздрагивало, будто опара в макитре, тучное тело бухарестского обывателя. Где-то в конце улицы завели патефон. «Чокорлыя... чокорлыя...» — несется из края в край улицы.
— Слушай, Петер, — наконец спрашивает его Лоба, — скажи на милость... но ты не обидишься?
— Зачем же... У нас говорят: держи обиду в узде, не то она отнимает разум...
— Тогда скажи, дружок Петер: ты — коммунар, а внук твой пошел к Хорти волонтером... Это как понять?
Петер встает и идет к воротам.
— Это внук пошел к Хорти — не я, — говорит Апро, остановившись на минуту.
Он проходит мимо меня гроза грозой.