Молли ответила таким же воздушным поцелуем, но не поняла, достигло ли это скромное движение цели, поскольку миссис Гибсон проявила столь чрезмерную активность, что скорее всего нелепая пантомима поглотила все внимание молодого человека.

— До чего мило с его стороны! — пролепетала миссис Гибсон, без устали размахивая руками. — Право, очень романтично! Как во времена моей молодости. Но он может опоздать: уже половина первого!

Она достала часы, подняла и, заняв всю центральную часть окна, принялась стучать указательным пальцем по циферблату. Молли оставалось лишь заглядывать сбоку, снизу, сверху — где оставалось свободное место. Ей показалось, что Роджер помахал в ответ и медленно-медленно — несмотря на время — повернулся и пошел прочь. Миссис Гибсон наконец успокоилась и удалилась, так что Молли смогла проводить любимого друга взглядом, прежде чем тот скрылся за поворотом дороги. Но он тоже знал, что это последняя точка, откуда его видно, а потому остановился и взмахнул белым платком. В ответ Молли высоко подняла свой и тоже помахала. И вот Роджер Хемли исчез. Молли села за рукоделие совершенно счастливая, хотя и грустная, и подумала, как чудесна дружба, а когда наконец вернулась к действительности, услышала слова миссис Гибсон:

— Честное слово, хоть Роджер Хемли никогда не пользовался моим особым расположением, это небольшое проявление внимания напомнило мне одного очень приятного молодого человека — поклонника, как назвали бы его французы, лейтенанта Харпера. Должно быть, я о нем уже упоминала?

— Кажется, да, — рассеянно ответила Молли.

— Должно быть, я говорила также, как он был предан мне, когда я служила на своем первом месте, у миссис Данком. Мне было всего семнадцать лет. Полк должен был перейти в другой город, и бедный мистер Харпер целый час стоял под окном классной комнаты. Знаю, что по его просьбе на марше оркестр играл песню «Девушка, которую я покидаю». Милый мистер Харпер! Тогда я еще не познакомилась с Киркпатриком. Ах как часто сердце обливалось слезами! Конечно, твой дорогой папа, составивший мое счастье, — весьма достойный человек, и, если бы я позволила, не переставал бы баловать. И все же он не настолько богат, как мистер Хендерсон.

В последней фразе заключалось зерно нынешних горестей миссис Гибсон. Выдав замуж Синтию, как она выражалась, приписывая себе основную честь и заслугу, теперь матушка завидовала удаче дочери, ставшей женой молодого, красивого, богатого и умеренно светского джентльмена, к тому же жившего в Лондоне. Однажды, когда плохо себя чувствовала и думала, больше о дурном, чем о хорошем, она наивно пожаловалась мужу: