Да и мальчишки, пожалуй, тоже словно бы догадывались обо всем, что с ним творилось, чувствовали это мнимое его унижение, потому что кто-то сразу же громко засмеялся ему в спину, а кто-то язвительно прокричал:

— Эй, Комок!.. Ты хоть сам-то там не прикимарь! Не слышишь, что ли? Или ты уже на ходу заснул, Комок?!

А он, совсем покоряясь горестной своей участи и в самом деле унижаясь перед остающимися на дороге счастливыми ребятами, торопливо оглянулся на чей-то издевательский этот выкрик и с жалкой гримасой, перекосившей будто одеревенелые его щеки, натянуто заулыбался, поспешно закивал в ответ — мол, все будет в порядке, я мигом! — никого и ничего уже, однако, не различая сквозь навернувшиеся на глаза слезы и оттого, наверное, двигаясь как-то боком, семеня не свойственным ему мелким шажком…

Правда, пока Славка добирался до конюшни, он почти успокоился, обида его прошла. И сейчас он только все больше злился на Женьку Першина, из-за которого ему довелось выслушать насмешки ребят и подвергнуться открытому унижению. «Ладно, пускай этот хмырь еще поспит… Вот разбужу его и дам в зубы! — все еще изредка смаргивая слезы и хлюпая носом, мстительно думал он о неведомо где укрывающемся Женьке. — Ну, может, и не сразу в зубы, а потом… Но уж по шее-то у меня он схлопочет — это точно…»

У Славки Комова сейчас и в мыслях не укладывалось, чтобы Женька мог смотаться куда-нибудь из относительно теплой все-таки конюшни. Да ведь и куда же ему убегать-то, дураку такому? Зачем?..

Хотя, впрочем, Славка теперь припоминал, что в последнее время Женька Першин почему-то держался поодаль от ребят, которые тоже избегали его и говорили, будто от него воняет. Обычно вечерами он хоронился где-нибудь в сторонке, в самом укромном уголке, и хныкал там даже тогда, когда никто его не трогал. И потому, наверное, как-то само собой получилось так, что и ребята старались поменьше общаться с Женькой, лишний раз его не тревожить, вроде бы не замечая того, что парнишка, возможно, не на шутку заболел или же на самом деле  д о х о д и т…

Должно быть, из-за всего этого Славка и не стал особо долго размышлять над тем, как бы половчее ему добыть хилого пацана. Он с ходу вломился в низенькую дверцу, врезанную в просторные ворота конюшни, и прямо с порога, всматриваясь в безжизненную, пропахшую навозом и хранящую полуночный сумрак пустоту, бодро заорал:

— Женька, па-адъем! А ну-ка вылезай!.. Ты где тут притырился, Женьк?!

Однако никто не отозвался на его крик. Только по-мышиному шурудившие в соломе, выклевывающие из густых колосьев остатние зерна шустрые воробьи с пронзительным писком всполошенным облачком потянулись вдаль и вверх, словно истаивая по пути и улетучиваясь из-под застрехи, через блеклые и узкие окошки в стенах и сквозь щели в камышовой кровле. Впрочем, те пичуги, которые оказались, видать, посмекалистее, никуда не улетели, а расселись в безопасности, на высоко белеющих стропилах, старательно выковыривая из растрепанных перьев набившиеся под крылья колкие остья, возбужденно чивикая и хорохорясь.