Елизавета Михайловна медленно опустила на стол сплетенную из лыка корзиночку для сахара, опоясанную поверху серебряным ободком, искоса посмотрела на мужа. Крупное его лицо, с отвердевшими складками у губ, резко очерченным подбородком, прямым носом и глубоко посаженными глазами уже утратило остатки сонной расслабленности и приобрело привычное выражение спокойной уверенности. Именно такое выражение лица Валентина Яковлевича всегда нравилось Елизавете Михайловне. Он казался ей тогда похожим на какого-то киноактера, броско мужественным и волевым. Впрочем, сегодня в его лице была какая-то излишняя жесткость.

— Ну, а остальные пассажиры? — глуховато спросила Елизавета Михайловна, вздрогнув плечами от пронзительно грянувшего в прихожей звонка. Ведь тысячу раз просила поставить другой звонок, потише — все некогда. — Неужели ни один из них так и не спасся?.. Кто они такие?..

— Ты задаешь мне странные вопросы… — Валентин Яковлевич с легким удивлением развел руками накоротке, неторопливо поднялся из-за стола. — Как говаривали когда-то: имена их — у господа еси, — повторил он недавно вычитанную и понравившуюся ему фразу. — Нет-нет, ты не ходи… Это, конечно, Василий привез полосы. Ничего не скажешь, оперативный парень, молодец. Я сам сейчас открою…

Валентин Яковлевич направился в прихожую, включил свет, звякнул дверной цепочкой. В кухню тотчас долетел бодрый голос редакционного шофера.

Елизавета Михайловна представила себе, как муж, озабоченно хмурясь, пробежал глазами жирно чернеющие заголовки, приложил газетную полосу к стене и размашисто подписал. Фамилия у него была простая, коротенькая — Щур. Тем не менее Валентин Яковлевич ухитрялся удлинять ее кудрявыми завитушками и росчерками, как затем сам повторял со смехом: «разгонять на семь квадратов с четвертью».

Иногда, после неурочно затянувшихся заседаний и совещаний, Валентину Яковлевичу не удавалось заскочить в редакцию. И тогда, чтобы не задерживать типографию, он подписывал полосы дома, не читая. Но, отправив их с шофером, тут же принимался внимательно штудировать пробные оттиски у себя в кабинете, названивал ответственному секретарю, заму, спорил с ними, нервничал, что-то правил, уточнял… Этих оттисков обычно привозили ему домой целый ворох.

Через несколько минут он вернулся в кухню, неся под мышкой свернутые в мятый рулончик, пахнущие типографской краской оттиски. Кое-как расправил их, прикрыв почти половину сервированного стола, сел, вчитался… До сих пор Валентин Яковлевич свободно обходился без очков, и это было предметом некоторой его гордости — не только перед знакомыми и сослуживцами, но и перед женой.