В эфир давали квартальные итоги областного соревнования передовиков животноводства. Недовольно морщась от нарочито заинтересованного тона отутюженного диктора, Валентин Яковлевич попытался сопоставить в уме произносимые с экрана фамилии и цифры с теми, которые были заверстаны в таблице на второй полосе газеты, но припомнить их никак ему не удавалось. Вставать же и ворошить бумажные завалы на письменном столе было лень. Он повернулся на бок, прикрыл ноги шерстяным пледом, который заботливая жена набросила на спинку стоявшего рядом кресла, и, намереваясь добросовестно прослушать программу, умостился поудобнее…

Спустя десять минут Елизавета Михайловна заглянула в кабинет мужа, ступая на цыпочках, приблизилась к телевизору и осторожно выдернула шнур из розетки, чтобы щелчком выключателя не потревожить отдых Валентина Яковлевича. Пускай поспит перед ужином. Совсем замотался он, бедный, в своей редакции. Нет, что бы там ни говорили, а в облсовпрофе ему было все-таки не в пример спокойнее. Да и стоило ли вообще давать согласие на бесконечную эту нервотрепку?..

Возвращаясь, Елизавета Михайловна заодно прихватила с собой из кабинета телефон и перенесла его в кухню. Покрутив зубчатое колесико, врезанное в днище польского аппарата, убавила громкость сигнала, Незачем трезвонить на всю квартиру, не на пожар.

Быть может, поэтому она и не расслышала сразу дребезжащий шелест телефонного звонка. Надеясь, что звонившему вскоре надоест, Елизавета Михайловна повозилась еще у плиты, но потом все же не спеша сняла трубку.

Как она и предполагала, звонили из редакции. Афанасий Никитич был, по обыкновению, любезен до приторности, справился прежде всего о ее здоровье, затем спросил, как чувствует себя Валентин Яковлевич, порекомендовал ни в коем случае не манкировать — бывают ужасные осложнения! — а обязательно вызвать врача, но от предложения перезвонить через часок отказался наотрез:

— Да что вы, Елизавета Михайловна? Как же можно, помилуйте! Я потерплю — время-то, время не терпит! Полосу, конечно, я сейчас же к вам подошлю… Нет, нет, поговорить с Валентином Яковлевичем мне крайне необходимо. Что поделаешь — газета… Вы уж простите великодушно…

Отвязаться от него не было никакой возможности. Пришлось переносить телефон обратно в кабинет, будить мужа. Он тяжело уселся на тахте — грузноватый, взлохмаченный, обрюзгший со сна, в глазах досада. А и то сказать, кому же такое понравится, когда даже дома тебя дергают чуть ли не каждую минуту?

Валентин Яковлевич молча взял трубку, прижимая ее плечом и клонясь на бок, потянулся к клешненогому журнальному столику. Елизавета Михайловна помогла ему, чиркнула зажигалкой. Он кивнул, благодарно улыбнулся, запыхкал дымом.