— Не видела ее и ничего о ней не слышала. Она, должно быть, уехала из Пизы, иначе заходила бы к нам просить работы.

— А! Напрасно я спросила о ней: могла бы и сама вспомнить. Конечно, патер Рокко ради племянницы отослал ее подальше от Фабио, с глаз долой.

— Неужели? Значит, он и вправду любил эту серую мышку, как ты ее назвала?

— Сильнее пятидесяти жен вроде той, что у него сейчас! Я была в мастерской тем утром, когда ему сообщили об ее отъезде из Пизы. Ему передали письмо, где говорилось, что девчонка уехала из города из соображений чести и спряталась, да так, что он ее никогда не найдет, чтобы он женитьбой на ней не скомпрометировал себя в глазах всех знакомых. Естественно, он не поверил, что она сама все это придумала; и так же естественно, когда послали за патером Рокко и нигде его не нашли, он заподозрил во всем его руку. В жизни не видела ни у кого такой ярости, отчаяния и гнева. Он клялся перевернуть всю Италию, но найти эту девушку, убить священника, больше никогда не ступать на порог мастерской Луки Ломи…

— И разумеется, не сумел сдержать последней клятвы, поскольку он мужчина?

— Разумеется. За время первого посещения мастерской я сделала два открытия. Во-первых, как я уже упоминала, Фабио и в самом деле любил ту девчонку; во-вторых, Маддалена Ломи в самом деле любила его. Наверняка ты догадываешься, что во время всего этого скандала я не сводила с нее глаз, благо на меня саму никто не обращал внимания. Я понимаю, все женщины тщеславны, но я никогда не позволяла тщеславию ослепить себя. Я сразу поняла, что перед ней у меня только одно преимущество — фигура. Она моего роста, но дурно сложена. Волосы у нее такие же темные и блестящие, как у меня, глаза — такие же черные и ясные, как у меня, а в остальном черты лица лучше моих. Нос у меня грубоват, губы слишком толстые, верхняя губа слишком сильно нависает над нижней. Она избавлена ото всех этих недостатков — и, к чести ее надо заметить, сумела справиться с этим юным олухом в припадке гнева не хуже, чем смогла бы я на ее месте.

— Как же?

— Пока он бушевал и метался по мастерской, она стояла молча, потупив глаза, с опечаленным видом. Наверняка она ненавидела ту девчонку и была счастлива, когда та исчезла, но ничем этого не выдала. «А ты была бы опасной соперницей и для женщины красивее меня», — подумала я. Однако решила не отчаиваться слишком рано и, собравшись с силами, следовать плану, словно этого инцидента с исчезновением девчонки и не было. Подольститься к мастеру-скульптору мне удалось без труда: наговорила приятных слов о его репутации, заверила, что восхищаюсь работами Луки Ломи с самого детства, сообщила, что слышала, как трудно ему найти натурщицу для завершения статуи Минервы, и предложила на это почетное место себя — если он сочтет меня достойной, — сделав особый упор на слово «почетное», ведь позировать ему — большая честь для меня. Не знаю, так ли уж он поверил всем моим словам, но у него хватило ума понять, что от меня может быть прок, и он принял мое предложение, осыпав меня комплиментами. Мы расстались, уговорившись, что первый сеанс будет у нас через неделю.