Сумрак сгущался вокруг него, и он взял колокольчик и позвонил, чтобы принесли свечи. Вошел слуга — и Фабио с неподдельной печалью во взгляде и неподдельной тревогой в голосе спросил, какие новости из комнаты больной. Слуга ответил только, что госпожа еще спит, а затем удалился, оставив на столике рядом со своим хозяином запечатанное письмо. Фабио окликнул его и поинтересовался, когда пришло письмо. Слуга ответил, что его доставили во дворец уже два дня назад, а сейчас он заметил, что оно лежало невскрытое на столе в кабинете хозяина.

Оставшись один, Фабио вспомнил, что письмо пришло как раз тогда, когда проявились первые опасные признаки болезни Маддалены, и, увидев, что оно надписано незнакомым почерком, забыл о нем. А в нынешнем состоянии напряженного ожидания он был рад любому занятию, лишь бы не сидеть сложа руки. Поэтому он со вздохом взял письмо, сломал печать и с любопытством посмотрел в конец, на подпись.

Там значилось: «Нанина».

Фабио вздрогнул и побледнел.

— Письмо от нее, — прошептал он. — Почему оно пришло именно в этот момент?

Краска совсем сошла с его щек, письмо дрожало в пальцах. Похоже, он оказался во власти тех суеверий, которые приписал влиянию кормилицы в детстве, когда его поймал на этом патер Рокко в мастерской. Он помедлил и, прежде чем приняться за чтение, прислушался, не доносится ли чего-нибудь из комнаты жены. Каким знамением считать это письмо — добрым или дурным? Вот о чем думал Фабио в глубине души, когда придвинул свечу поближе и взглянул на первые строчки.

«Не дурно ли я поступаю, когда пишу вам? — без предисловий начиналось письмо. — Если да, бросьте этот клочок бумаги в огонь и не вспоминайте о нем, когда он сгорит дотла. Я никогда не смогу упрекнуть вас за такое обращение с моим письмом, ведь мы, скорее всего, никогда больше не встретимся.

Зачем я уехала? Лишь затем, чтобы уберечь вас от последствий женитьбы на бедной девушке, которая не годится вам в жены. Разлука с вами едва не разбила мне сердце, ведь мне неоткуда было черпать мужество, кроме мысли, что я уезжаю ради вас. Мне пришлось думать об этом днем и ночью, думать постоянно, а иначе, боюсь, решимость моя поколебалась бы и я вернулась бы в Пизу. Поначалу я так жаждала увидеть вас еще хотя бы раз — ради того лишь, чтобы сказать вам, что Нанина не бессердечна и не неблагодарна и вы можете жалеть ее и вспоминать о ней с теплотой, даже если не любите ее больше.

Ради того лишь, чтобы сказать вам это! Будь я знатной дамой, я поведала бы вам это в письме, но писать меня не учили, а я не могла заставить себя обратиться к кому-то, чтобы он взялся за перо вместо меня. Оставалось лишь одно — тайком учиться писать самой. Это был долгий, долгий труд, однако мной в первую очередь двигало стремление оправдаться перед вами, и это придавало мне терпения и прилежания. Наконец я выучилась писать так, что мне не стыдно за себя — и вам не будет стыдно за меня. И начала писать письмо, мое первое письмо вам, но, не успев закончить его, услышала о вашей женитьбе, и тогда мне пришлось порвать письмо и снова отложить перо.