— Я люблю, когда вместе и ветер и припекает горячее солнце. Смотри, Павел, на сколько верст открыт простор…

Большое черное поле легло горбатым холмом, вроде выгнутой крышки. На поле пахали. Там и сям ползли по скату холма соха, лошадь, мужик и медленно скрывались за дальним склоном. А затем снова выползали из-за склона… И казалось, что не живое это движение, а кем-то будто заколдованное. Кричит мужик на лошадь, грачи то спустятся стайками на поле, то рассыплются, то вспорхнут, вьется журчание невидимых вод, покаркивает ворона. И неужели так было целые тысячелетия?.. Соха, мужик, тонкая полоска серой земли, каркающая ворона и размывная струйка ручья по скату оврага…

И тут Клавдия наконец мне объявила, какое вечером сегодня ждет нас событие. Меня, как старшего организатора района, вызывают товарищи из Московской исполнительной комиссии.

— Почему ты как-то особенно говоришь об этом, торжественно, как о чем-то необычном? Я же все эти дни жду, что комиссия сформируется и приступит к работе и у нас будет наконец общегородское руководство…

— Нет, Павел, это в самом деле необычно. Мы наконец узнаем все, о чем до сих пор были только слухи… и чего до сих пор не знали ни мы все, ни ты, ни Сундук даже… Мы узнаем последние решения центрального руководства.

— Транспорт литературы пришел? Шифрованное письмо? Или приехал кто?

— Приехал…

У меня чуть не вырвалось: «Сундук приехал?»

— Приехал товарищ, я не знаю его, но ты, наверное, знаешь и, по-видимому, слышал о нем. Есть слух, что он войдет в исполнительную комиссию Московского комитета. Партийное его имя «Викентий».

Викентий! Я действительно его знаю по московской организации. Мы работали вместе во время выборов во вторую Государственную думу. Это тот самый Викентий, который во всем старается подделываться под Иннокентия, очень известного у нас в Москве большевика, замечательного организатора и революционера.

Что он нам скажет? Я взволновался перед близкой встречей.

Мы должны узнать от Викентия всю правду, все должно разъясниться!

С поля мы возвращались иной дорогой и забрели на кладбище. Оно было на крутом пригорке. Солнце здесь припекало сильно. Вязкая топь начинала просыхать, и даже кое-где уже пробивались редкие иголочки новой травы.

Мы сели на самом припеке на нагретую лучами каменную плиту намогильного памятника. Я чувствовал, как Клавдия безмерно мне близка, — важная новость, которую мы приняли одинаково горячо, сблизила нас, кажется, еще больше.

— Хорошо, Клавдюша, что мы союзники с тобой во всем, во всем в жизни…

Я положил ее пальцы к себе на ладонь и перебирал их один за другим. Что-то торжественное наполняло меня, когда я всматривался в спускающиеся сумерки, вслушивался в начинающийся предвечерний гомон грачей и ощущал внутри себя нарастающее приподнятое ожидание встречи с тем, кто приехал издалека, может быть от человека, кого я чту и люблю больше всего на свете.