На голых ветвях ветел чуть-чуть уже закраснелась вечерняя заря. Нас заметил какой-то согнувшийся старик и закричал:

— Бесстыжие! На могиле расселись…

При возвращении в поезде было полно. Говор людей, беспорядочная толкотня при входе и выходе, свистки паровоза, грохот встречных поездов, настойчивое и однообразное громыхание колес, казалось, куда-то звали, о чем-то предупреждали, предупреждали навязчиво, с оттенком угрозы. Всегда тревожно после деревенской тишины и мира подъезжать к городу, особенно вечером, когда зажигается море огней. Кажется, что ты на каком-то пороге, перед неизвестной проверкой. А экзаменовать тебя будет сама жизнь — судья строгий, пристрастный и холодно-равнодушный к твоей участи.

При выходе с вокзала попался навстречу Ваня с завода Жиро. Он отвел меня в сторону и прошептал, что о махаевце ему все известно со слов Степы и что он, Ваня, узнал, будто махаевец взял сегодня утром в конторе расчет и уволился с завода. Я крепко пожал руку Ване, дал ему кое-какие поручения и попросил держать меня в курсе всего дальнейшего.

Клавдия вдруг погрустнела. Вздохнув, она сказала:

— Папа спрашивал о тебе, видно, ему хочется с тобой поговорить, но он признаться в этом не желает… Ему все кажется, что ты отвлекаешь меня от него. Придумаем, как бы тебе с ним повидаться. Ты должен это сделать обязательно. Он вернулся из Питера расстроенный. Повидайся с ним, я тебя очень прошу.

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXI

Встреча с Викентием была назначена в квартире того циркового артиста, где когда-то у нас была явка.

Когда мы подошли к дому и подымались по лестнице, я был весь как в огне. Встречи с людьми, о которых я предполагал, что они близки к Центральному комитету, всегда меня волновали сами по себе, а тут я к тому же знал, что мне придется отчитываться и получать указания.

Вид у Викентия был тщедушный — впалая грудь, узкие плечи, слабые руки. В его серых глазах была печальная усталость, как будто он живет из последнего остатка сил. Говорили, у него какая-то серьезная болезнь.

Встретил он меня с радушием, обещающим хороший, дружеский разговор. Пожал обе руки и, не выпуская из своих, повел к дивану и усадил. Клавдией, мне показалось, он залюбовался, восхищенно ей улыбнулся, хотел что-то сказать, но не нашелся или раздумал.

— Ну, как, Павел, крепнем, растем, работаем?

Я спросил:

— Не известно ли вам что-нибудь о Сундуке?

— А почему вы спрашиваете об этом именно меня? Я могу сказать только, что проездом через один из западных городов я слышал, будто бы провалился на границе товарищ, который возвращался от Ленина, что это рабочий, москвич. Возможно предположить, что это именно Ваня Дроздов, наш Сундук.