— В чем же это, например?

Я рассказал, как Михаил начал с выступления за общий с ликвидаторами список кандидатур на легальный съезд по рабочему быту, то есть за отказ от идейной борьбы внутри рабочего движения, а кончил тем, что сейчас вместе со Связкиным ратует за созыв «широкого рабочего совещания», противопоставляемого готовящейся районной партийной конференции.

Викентий прослушал мой рассказ с большим вниманием. И задумался. Ответил он мне с осторожностью:

— Это мы потом разберем подробней. Но мне ясно, что вы на совещании в профессиональных союзах вели себя слишком вызывающе, намеренно обостряли разногласия с Благовым. А ведь меньшевики предлагали выйти к рабочим на легальной трибуне с единой политической декларацией. Это было бы хорошо. И тоже было бы недурно на выборах выдвинуть единый список большевиков и меньшевиков вместо конкуренции и распыления сил. Представьте, Павел, как превосходно сложились бы дела, если бы вы послушали Михаила и вступили в переговоры с Благовым! Настроение на совещании профессиональных союзов повернулось ведь явно в нашу пользу…

— А какими средствами мы его повернули? Именно своей критикой ликвидаторов перед лицом рабочих.

— Речь не о том, какими средствами повернули. При умелом лавировании и ценой небольших уступок вы могли бы добиться приемлемой для нас избирательной платформы, общей для обеих сторон. Тогда кампания по выборам прошла бы без затрат тех огромных усилий, которые…

— И потеряла бы всякое политико-воспитательное значение.

— Не думаю. Соглашение на выборах освободило бы наши силы и дало нам возможность втянуть меньшевиков в подготовку партийной конференции.

— Идиллия! Вы думаете, ликвидаторские волки заблеяли бы тогда, как ягнята! Вашу мысль я понимаю так: борьба идет потому, что нет соглашения. А не наоборот ли, товарищ Викентий? Соглашения нет потому, что глубокие причины вызывают борьбу.

— Ну, знаете, этак вы оправдаете всякий раскол!

— Какой раскол? Раскол может быть при разномыслии с людьми одной цели, а у нас не раскол, а смертельная схватка с врагом, который хочет стереть нас с лица земли и уничтожить нашу партию.

Викентий закрыл глаза и провел рукой ото лба к затылку. После недолгого молчания он поднялся.

— Нет, Павел, нет. Мне неопровержимо ясно, откуда в район пошла вся беда: вы напрасно тогда не попробовали поискать приемлемого для вас компромисса.

— Я тебе говорила! — воскликнула Клавдия.

Ее замечание меня ударило и испугало, как измена. И я вспылил:

— Это неправда, Клавдия, что мы не пробовали найти соглашение! Ты не имеешь права забывать, что мы с Тимофеем тогда же предложили сделать попытку договориться не келейно, а перед лицом рабочих. А Благов не пошел на это. Вам, товарищ Викентий, следовало бы понимать и знать, что Благов и не мог бы и не хотел выносить наши разногласия на суд рабочих. Вот и взвесьте, о каком компромиссе вы говорите, — о келейном сговоре за спиной рабочих. О сговоре с теми, кто зовет нас в лагерь приспособляющихся к нынешним палачам революции. Вам это ясно? Или не ясно? Ведь есть только один выбор: либо за старые наши революционные цели, либо против наших старых революционных целей. Мы хотим прийти на легальное совещание по рабочему быту затем, чтобы сказать: «Усиливайте революционную борьбу». А ликвидаторы хотят сказать: «Приспособляйтесь к Столыпину». Ладное единство! Чудный компромисс! Возможен ли паровоз, влекущий поезд сразу в двух противоположных направлениях?