Иван Матвеевич поднялся, осмотрел свое пальто на вешалке: еще мокрое.

— Надо бы уходить и дать вам покой.

— А я вам так рад, Иван Матвеевич! Никого бы я не хотел видеть в эту ночь, только вас одного.

— Спасибо, дружок. Вот мы и погоревали вместе за разными разговорами о важном и неважном. — И вдруг он спохватился: — Ах ты, боже мой, чуть не забыл! У меня же к вам поручение! Уходя от себя, я встретил в передней молодого человека, приблизительно ваших лет… он расспрашивал у Груши, как ему повидать Клавдиньку. Груша смешалась. Тогда я выручил: «Моя дочь уехала». Он меня застеснялся, но все-таки решился спросить, не знаю ли я вас. Я ответил, что если будет случай и я вас встречу, то… Тогда он попросил передать, что хочет вас непременно и как можно скорее видеть, и что это важно и ему, и вам, и что адрес его вы издавна знаете и легко сумеете его найти… и назвался… Как же он, дай бог памяти, назвался? Вот и забыл. Забыл. Какую же вам дать о нем примету?.. Первое — не понравился он мне. Но ведь мне многие не нравятся. Второе — до противности вежлив и любезен. В-третьих, он подлипала… Да, да! Прошли мы с ним немного по улице, так он успел уже меня попросить кому-то его рекомендовать, а мне предложил какие-то свои услуги. Я, признаться, не очень все это слушал… Фамилия у него… позвольте, начинаю вспоминать, какая-то московская, псевдонимом пахнет — не то Замоскворецкий, не то Вшивьегорский, не то Бутырский, не то Живодерский…

— Лефортовский?

— Он! Он самый!

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXIV

Я проснулся среди ночи с одним острым желанием — как можно скорее отдаться работе. За этим скрывалась еще более острая боль — тревога за Клавдию. Я думал о том, что до сих пор не понимал своей огромной ответственности перед ней и за нее. Какой бы ни был у нее самостоятельный характер, а у меня опыта больше, чем у нее. И это обязывало меня больше приложить сил и заботы, чтоб передать ей ту степень закалки, которую во мне уже выковала работа в партийной организации. Достаточно ли она вооружена сейчас морально, чтоб выдержать предстоящие испытания и вынести из них еще большую готовность к борьбе? Меня мучило чувство вины перед Клавдией: я больше любовался ею, чем помогал ей дисциплинировать свою мысль и закалять свою волю.

Но о прошлом я могу только жалеть. А сейчас надо самому крепко держать себя в руках и скорее отдаться работе.

Во все наши планы сторонним клином врезались примиренческие ходы Викентия. Положение мне представлялось таким, что если мы немедленно отношения с ним не обострим до последней ясности, то окажемся сами связанными паутиной его хитроумных маневрирований. Момент для нашего давления на Викентия казался благоприятным. Отказ Благова от участия в суде и «восстание» рабочего меньшевика Жаркова против ликвидаторского лидера должны образумить его, раскрыть глаза, убедить, что одно дело — добрые соображения о мире, а другое — практическая невозможность соглашения с теми, у кого слова дипломатически причесаны под революционность, а действия злобно направлены против нее.