— Надо бы приезжего как следует проучить — не позорь партию.

Мне рассказали, что Жарков бросился с кулаками на именитого докладчика, когда тот сделал гнуснейший выпад против нелегальной партийной организации.

Из глубины коридора бежит Благов. Он расталкивает людей и становится перед Жарковым.

— Это стыд, это позор, Иван Елистратович! Как вы дошли до такого безобразия? Сейчас же вернитесь и принесите извинения докладчику и собранию.

— Ты слышишь, Павел? Это чтоб я, Иван Жарков, чтоб я, честный московский пролетарий, участник пятого года, да извинялся перед столыпинским холуем? Нет, Александр Федотович, я и тебя теперь насквозь разглядел, лиса ты продувная. Лучше скройся сейчас же с моих глаз, я за себя не ручаюсь… и на этот раз меня никто уж не удержит. Ты слушай, Павел: заявился к нам поучатель с самого ликвидаторского неба и нам, рабочим, осмелился пролаять: «Старая, говорит, партия отжила. Слышите — приказала долго жить! И держаться в единстве с ленинцами — это, говорит, лечить мертвого. А нужно, говорит, скорее, закопать подполье как исторический пережиток». Я и вскакиваю — и по щеке и по другой этого поучателя! Пойми, вскипело сердце.

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIII

Новости помирили бы нас с Клавдией, и наши мысли снова бы слились. Викентий с его мечтаниями о широчайшем единстве, чуть ли не до самых злостных ликвидаторов, представился бы Клавдии теперь в лучшем случае слепым фантастом. Разве письмо Шумкина не освещает всю правду? Разве восстание Жаркова против своих меньшевистских лидеров не убеждает, что рабочее единство — не в сговоре с меньшевистскими вожаками, находящимися в плену у ликвидаторов-практиков, а с теми работниками на местах, кто остался на деле верен нелегальной организации?

Вечер был теплый. Небо все больше темнело, и только у края синела полоска, как какое-то хорошее обещание. Воздух все влажнел и влажнел, изредка падала сверху отяжелевшая капля. Легкий, волшебный ветерок доносил из бесконечных далей на московские улицы что-то похожее на дыхание моря. Я люблю такие тихие, влажные, черные весенние вечера в Москве, — тогда пьянеешь от предчувствия счастья, и кажется, что оно поджидает тебя за каждым сонным палисадником или притаилось в замерзших верхушках деревьев.

Снова я вернулся в наш книжный магазин.

— Нет, она не приходила. Нет, ее не было здесь.

Сам не знаю, как случилось, но я иду по той улице, к которой не раз мои ноги приводили меня, не спрашивая, нужно ли и можно ли мне сюда приходить. Ближе, ближе… Сердце тревожно бьется: если в окнах свет, то, будь что будет, зайду, спрошу. На счастье, шпиков нет у дома. Все тихо и пусто. Но, увы, окна темны, все до одного темны, и нигде ни полоски света.