В первой лощине я застаю восемь человек.

— Почему восемь? Здесь должно быть вас пять человек.

Солнцев смеется, — он пришел со своими раньше времени:

— Не терпелось, товарищ Павел, еще вчера с вечеру начали волноваться. Как к пасхальной заутрене вырядились, смотрите, штиблет не пожалели надеть, несмотря на сырое поле. А почему у нас восемь? Видите ли, вначале прикидывал, что делегаты будут от пяти организаций, не надеялся на три фабрички у себя в подрайоне: во-первых, организации молодые, недавние, во-вторых, не ждал, что как следует, сознательно подготовятся к выбору делегата. Без сознательной подготовки я не пустил бы на конференцию. А вот, поди, удалось на всех трех фабриках провести доклады, и делегатов выбрали честь честью, с обсуждениями. И оттиск со статьей товарища Ленина зачитали. И план восстановления партии подробно разобрали и одобрили. Вот и оказалось, что восемь делегатов. Лучше ошибиться, товарищ Павел, в эту сторону, чем похвалиться, наобещать восемь, а пришли бы пять…

Во всех четырех «местах ожидания» число делегатов оказалось с превышением. Чтобы не терять времени, мы с Ветераном начали предварительную проверку правильности выборов и мандатов, пользуясь «расспросами с пристрастием» каждого организатора подрайона и каждого выборного делегата. А где чувствовалась надобность, мы незаметно производили и нечто вроде политического экзамена.

Впечатление у Ветерана и у меня было самое отрадное: у делегатов сердца бились в унисон, мысль у всех поглощена одной заветной целью — стать на защиту партии, не склонить ее знамен.

Настроение очень поднялось, когда пришел Тимофей. Как-то хорошо все захлопотали, заволновались. На его приход мы не надеялись.

— Эка, — сказал Тимофей, — нынче, пожалуй, у нас и не такие надежды оправдаются. Ты смотри, сколько людей прибывает… И какой порядок! А настроение-то! Расцеловать всех хочется. Я сейчас, уже здесь, в кустиках, разговорился с некоторыми… Боевые ребята, первый сорт! Рабочая масса выделяет соколов… ничуть не хуже пятого года, сокол к соколу!

Отведя меня в сторону, он шепнул:

— А Сундука-то нет!

Больше он ничего не прибавил. Тревога, боль, горькие опасения сжали мне сердце, и я не в силах был ответить что-либо.

Появился Жарков, подошел к Тимофею, Ветерану и подозвал меня.

— Ну, тройка, хочу, чтобы вы меня выслушали и чтобы как следует поняли. Долго я думал и решил: не могу выставить свою кандидатуру в районный комитет. Не могу, хоть и обещал Сундуку.

— Да почему же, Иван Елистратович? Почему такой поворот?

— Да просто решил пока воздержаться. Помогать вам в работе буду, всей душой буду, а чтобы войти в комитет — нет, рановато еще.