На первых же порах нас ждала неудача. По дороге в «Вятское» я попал под слежку. Как я ни крутился по улицам и переулкам, слежка не отставала. Был очень велик риск навести шпиков на самую явку.

Я решил, что лучше мне и не подходить близко к магазину. Но это было только половиной дела. Оставалось еще вырваться из сетки. А она была густа.

Я все дальше отводил слежку от «Вятского», и наконец мне осталось только одно средство — окунуться в толпу. Я это сделал у вокзала. Шпик, однако, оказался опытный и проскользнул за мною в вокзал. Выбежав на платформу, я вскочил в вагон отходящего в ту минуту дачного поезда.

Не без волнения вышел я на станции, где мы совсем еще недавно бродили с Клавдией. Я направился по той же дороге, по какой шел с нею. Воспоминания были тяжелы. Но еще тяжелее обрекать себя на безделье, когда надо действовать и действовать…

Тот же извилистый путь привел меня, как и тогда, на кладбище. Тот же кладбищенский сторож попался навстречу. Может быть, он узнал меня, а скорее не узнал. Но, увидев меня, заговорил, как будто продолжая неоконченную неизвестно с кем беседу. А может быть, он просто вслух думал свою привычную думу, последнюю в жизни, единственную, способную занять его невозмутимый покой.

— Вот я и говорю, — обратился он ко мне, — который раз уж говорю, потому что который раз замечаю все то же. Не возвысилась еще молодежь, чтоб уважать тех, кто жил до них. А много сделали отцы наши. У меня жизнь была большая. Видел я таких людей, которые на страшную грозу ходили, не закрывая глаз. В пятый год были здесь расстрелы, возле станции, когда дружинники отступали из Москвы. Малый от этих людей след остался, и, может, не велик был их взнос, да души-то своей отдали они великую долю, да чего там… вся душа их исчерпана была без остатка здесь… Бывает и так: делал человек дело, а славы не добыл. А потом ты после него будешь делать и прогремишь. Так неужели ж дело погибшего не зачтется? Нет, зачтется. Ты не кичись перед отцом, что его дела остались в безвестье… Нет, ты почти отца, который лежит здесь под ветлами. Почти отца уважительным воспоминанием. Это он тебе большие и малые ровики и засыпал для твоей дальней дороги.

Я попросил у старика ночлега. Он напоил меня молоком. И до ночи все рассказывал, как после восстания прорывались через карательные заграждения и не прорвались дружинники, все полегли на этой станции…

Утром я вернулся в Москву и поспешил к Степаниде, чтобы узнать от Сони, как прошла явка, на которую мне не удалось попасть.

У палисадника на скамеечке сидела Степанида. Я почуял, что это неспроста. Она кивнула мне, чтоб я прошел мимо.