– Ты утверждал, что это сплошная чепуха. Я и думать о нем забыла.

– Так вот, он лет двадцать где-то провалялся. Потом его нашли, точнее, украли, и сделали из него фильм «Кальдофреддо».

– Ни за что не поверю! Неужели та, как ты говорил, «чепуха» легла в основу этого блокбастера? И вы с Гумбольдтом его авторы?

– Ты видела этот фильм?

– Конечно, видела. Вы вдвоем дали Отвею возможность сыграть замечательную роль. Ну и ну!

– Я только что вернулся из Парижа, где доказал постановщикам наше авторство.

– Да, компании теперь придется раскошелиться. Ты же можешь выдвинуть против них серьезнейшее обвинение. Плагиат – страшная штука.

– Еще один судебный процесс лет на десять? Выбросить четыреста – пятьсот тысяч на гонорары адвокатам? Нет, уволь. Мне скоро шестьдесят стукнет. Возьму тысяч сорок – пятьдесят, и дело с концом.

– Как компенсацию за причиненный моральный ущерб? – возмущенно воскликнула Кэтлин.

– Зато я буду обеспечен несколько лет и смогу посвятить себя интеллектуальным занятиям. Я, конечно, поделюсь с дядей Вольдемаром… Знаешь, Кэтлин, когда я узнал, что Гумбольдт оставил завещание, то подумал: вот, выкинул еще один, теперь уже последний, номер. Но все юридические формальности он выполнил. Знал цену своим бумагам. Не сомневался, что и на его улице будет праздник. И этот праздник пришел, черт возьми! И самое любопытное, что публика с восторгом встретила его дурачество.

– И твое тоже, – улыбнулась Кэтлин. Когда она улыбалась, на ее лице собиралось множество мелких морщинок. Я с грустью смотрел на эти признаки старения женщины, которую помнил молодой и красивой. С морщинками тоже можно жить – надо лишь видеть в них следы прежних улыбок. Морщинки – как печальная пошлина, взимаемая за былое счастье.

– Но что он должен был сделать, чтобы его принимали всерьез?

– Откуда мне знать? Гумбольдт делал что мог, зато жил и умер достойнее, чем большинство из нас. Свои разочарования и неудачи он старался превратить в шутку, и она кончилась безумием. Единственное, чего требует душа такого человека, – выложиться до конца над большой работой. Он из тех, кто выражает чувство жизни и дух времени, кто благодарен возможностям, которые открывает перед ними современность, находит тайный смысл природных явлений. Когда такие возможности широки, между товарищами по ремеслу воцаряются братская любовь и согласие, как это видно из похвал Гайдна Моцарту. Когда возможности сужаются, возникают обиды, зависть, злоба, сумасшествие. Я почти сорок лет тесно дружил с Гумбольдтом. Какая это радость – слышать стихи, быть рядом с человеком, творящим поэзию. Знаешь что? У нас в Америке таятся залежи необыкновенной, неслыханной поэзии, но обычными средствами культуры невозможно даже подступиться к разработке этих залежей. Впрочем, это касается не только Америки. Мир полон страданий и неразберихи, и искусство не может развиваться свободно, как в старину. Теперь я понимаю Толстого: призывал перестать ломать комедию истории и начать просто жить. Это ясно видно по тому, как сломался и впал в безумие Гумбольдт. Он обрушился на рутину, и это доконало его. Совершенно очевидно, что так дольше продолжаться не может. Мы должны прислушаться к голосу истины, которую вложил в нас Всевышний.