— Думаете, он поправится?

Лиза как можно дальше отодвинулась от Никиты и заговорила об отце, словно одно это могло служить оправданием тому, что они с Никитой были сейчас вместе.

— Конечно, поправится. Я уверен. Однажды Алексей Степанович рассердился на нас и сдвинул целый ряд стульев, на которых сидели студенты.

— Как я перед ним виновата!

Никита промолчал, словно эти слова его косвенно задевали.

— Направо? — спросил он у развилки.

— Как я ужасно виновата! Направо, да.

— Что ужасно?

— Он уверен, что я его предала.

— Куда мы сейчас? — спросил Никита после долгого молчания.

— К Феде. Он наверняка у Анюты.

— Мы с вашим братом не особенно ладим друг с другом. Почему-то он меня невзлюбил.

Лиза молчала.

— Теперь налево? — спросил Никита, притормаживая у новой развилки.

…Это было похоже на то, как подрубают дерн и под лопатой лопается последняя ниточка корешков, последняя слабая паутинка. Феде стало ясно, что в ссорах надо было искать не примирения, а разрыва. Он часто слышал, как о ссорящихся говорили: стерпится — слюбится, а о сумевших наладить совместную жизнь: прижились друг к другу. Феде это приживание казалось теперь страшным и диким, словно уродливо сросшиеся коренья. Когда ему встречались такие люди-сростки (вместе — по магазинам, вместе — в прачечную, вместе… вместе…), он с ужасом спрашивал себя: «Неужели и я?..» Но вот лопнула последняя паутинка, связывавшая его с женой и отцом, и он испытывал ни с чем не сравнимое облегчение.

— …Такие пироги, такие, понимаешь ли, пирожочки, — повторял Федя, раскручивая пропеллером дверной крючок. — Что ты молчишь? — накинулся он на Анюту и почему-то сам испугался того, что он сейчас скажет.

— Не ждала я этого…

— На свете все неожиданно.

— Просто я не знаю… что теперь делать?