Его, старого ветерана, преследовало странное чувство вины перед теми, кто не дожил до нынешних дней. Он всячески открещивался от тех заслуг, которые ему приписывались, и видел свое призвание в том, чтобы увековечить память о настоящих героях. В своих воспоминаниях он ничего не говорил о себе, зато с жаром рассказывал о своих однополчанах и товарищах по работе. Так было и на пионерских утренниках, куда его приглашали, на торжественных собраниях и митингах. Когда он слышал о строительстве новой плотины или комбината, он ощущал причастность к этому тех, с кем когда-то вместе работал. Ему казалось, что все эти гиганты индустрии были предугаданы в мечтах его поколения, заложившего в их основание первый камень, и как смутные мечты, т е х  они знали не меньше, чем реальные свершения  э т и х. Митрофан Гаврилович чувствовал себя сильным верой. Конечно же на первый камень нужно было положить второй, но Митрофан Гаврилович не любил, когда жизнь утрясалась, отстаивалась и люди обрастали собственностью. Величайшим благом казалось ему  н е  и м е т ь, и к главным завоеваниям революции он причислял то, что она освободила человека от собственности.

Частной собственности не стало, и если бы люди сумели осознать это, они были бы счастливы. Возможность не иметь предоставляла им свободу. В созданном ими обществе не иметь было проще, доступнее, естественнее, они же упрямо стремились  и м е т ь, хотя на это приходилось затрачивать вдвое больше усилий. Они обзаводились машинами и гаражами, покупали драгоценные вещи, строили дачи. Митрофан Гаврилович считал это худшим злом и всеми силами с этим боролся. Его комната была обставлена совершенно не так, как другие комнаты в их квартире, и он никому не позволял вынести из нее старый громоздкий стол, шаткую этажерку с томиками Маркса, Плеханова, Луначарского и железную скрипучую кровать, хотя ему пришлось выдержать немало боев с домочадцами. Из-за упрямства Митрофана Гавриловича квартира Колпаковых выглядела вызывающе: современные гарнитуры, ковры и паласы соседствовали с мебелью двадцатых годов и вещами полувековой давности. Митрофан Гаврилович держал у себя даже кованый сундук с прохудившимся дном, а вечерами заводил хриплый патефон, терзавший всех до головной боли. Марья Антоновна глубоко страдала от этого, ее муж сохранял нейтралитет, и только Алена защищала деда перед родителями. «Что вы к нему пристали? Дед у нас — хиппи!» — говорила она.

Лизе казалось, что она относится к Никите так же, как и ее отец, и она не желала иметь к нему собственного, присущего лишь ей одной отношения. С детства она на все смотрела глазами отца, поэтому, услышав, что Никита Машков смутьян и дерзкий возмутитель спокойствия, Лиза ничуть не усомнилась в этом. Она лишь  в ы д е л я л а  Никиту из числа прочих смутьянов и готова была признать его самым дерзким и несносным из всех. Ей было легко идти туда, где он ее ждал, она знала, что она ему скажет. «Вы не имели права оскорблять отца», — повторяла она про себя, но возле самой двери вдруг съежилась от страха и растерянности. «Не имели права… Почему? Разве отец во всем абсолютно прав?» Лиза остановилась, словно сбрасывая с себя наваждение, и неожиданно почувствовала, как в ней закопошился жалкий испуганный зверек ее собственного отношения к Никите. Он казался ей человеком сложным, и она замечала в нем самые разные черты — и доброту, и жестокость; но все плохое в нем было как бы обращено к тем чужим и далеким людям, в число которых она не попадала. Она же была здесь, рядом, и поэтому верила в то хорошее, что вызывалось взаимной близостью самых разных людей.