Надежда слушала Страшка, а в памяти невольно оживали тревожные дни в Запорожье. Вспомнилось совещание в горкоме, на котором Морозова и Жадана во всеуслышание назвали паникерами только за то, что они пытались выхватить из-под бомбежек семьи рабочих. С таким же мнением, какое было у Морозова, шел в горком и Шафорост, а выходил оттуда уже с иным — сменил его очень легко.

Вспомнилась страшная ночь, когда немцы ворвались на Хортицу. Из города все бежали, горели предприятия, и Шафорост лихорадочно требовал — уничтожить завод. Тогда из руководства, казалось, он один был прав, ибо один отстаивал директиву сверху — ничего не оставлять врагу. А что было бы, если бы не выдержка Морозова, если бы и Жадан тогда слепо согласился выполнить ту директиву? Не стало бы завода. Нечего было бы потом вывозить на Урал, не для чего было бы теперь строить…

Но более всего волновало Надежду отношение Шафороста к людям, методы его воздействия на подчиненных. До прихода перепуганного насмерть Страшка она над этим так глубоко не задумывалась. Она и допустить не могла, чтобы у настоящего руководителя главным орудием влияния на массы был страх: чем больше будут бояться, тем станут послушнее.

До сих пор казалось, что Шафорост злится на нее из-за капризов Ларисы, все еще ревновавшей ее к Лебедю, беснуется из-за позора Лебедя, бросившего тень и на него. Этим она не только объясняла, но и пыталась как-то оправдать его чрезмерную суровость, не доходя до мысли, что эта жестокость сознательно возведена им, в принцип, стала ведущей в стиле его работы…

Дико гудит и штормит на улице. Ветер будто еще сильнее взвихривает и без того взбудораженные думы. Уже и Страшко ушел, а все еще стоит перед глазами — запуганный, заикающийся, горько обиженный бригадир…

И опять невольно всплывает в памяти дядько Марко: «Рабочие плохи? Брехня! Кто работает тяжело, тот не может быть плохим». Ох, где вы, дядюшка!

Вспомнился и Жадан, заботящийся о судьбе каждого человека.

Но Марко и Жадан сейчас далеко. Они где-то на зауральских заводах, перегруженные своими большими заботами и делами, — им теперь совсем не до нее. Неизвестно, когда вернется и Морозов. Да и вернется ли? Ходят слухи, что ему дают какое-то новое задание. От всего этого Надежду еще сильнее охватывает чувство одиночества, беспомощности перед неодолимым деспотизмом Шафороста…

Порой ей начинает казаться, что она уж слишком придирчива к этому человеку. Ведь стройка действительно в трудном положении, и на месте руководителя нельзя быть снисходительным. А сама она? Разве сама не виновата, что самовольно поехала в тот лагерь. Ох, зачем только она туда поехала!.. Порой хочется думать, что Шафорост не такой уж и плохой, что у него есть душа, ум, талант, — и она уже мысленно просит его, умоляет не быть столь бессердечным с людьми: ведь стройка общая, она всем одинаково дорога!