Но когда вспоминает о том, как грубо, пренебрежительно прошел он мимо нее в приемной, даже не спросив, где она была, с чем вернулась, не посочувствовав ей, прошел, как тиран, замышляя еще что-то более деспотичное, — душу ее снова пронимает холод, и она не находит себе места.

А на дворе бунтует, колобродит ночь. Вздрагивают, поскрипывают ветхие стены, и печально, до боли печально стонет, подвывает в печной трубе.

VII

VII

Оперативка началась рано, когда еще было совсем темно. Как и предполагали, она сразу же приобрела острый характер. К неполадкам на стройке добавилась еще стихия. Ночная вьюга причинила много хлопот. Площадки, прогоны, механизмы замело снегом. Работы стало вдвое больше, а Шафорост бесновался, как никогда.

Сегодня он был не только зол, он был еще и напуган: хотя стройка из графика не вышла, но обещание его оказывалось под угрозой. В городе возводилось несколько строек. Все принимали на себя сверхплановые обязательства. Шафорост, конечно, и здесь не мог не быть впереди. Он хотел доказать руководству: он может обойтись без Морозова и без Жадана… А тут вдруг стихия.

Набрякшие от бессонницы веки невольно смыкались. Когда чье-нибудь выступление Шафороста не устраивало, он щурился, закрывал глаза, словно уж и не хотел смотреть на выступавшего. А сейчас, после ночной бури, все докладывавшие только раздражали его. Он обрывал людей на полуслове, не допуская возражений, изменял задания и наперед подкреплял их нелестными характеристиками и угрозами: «Бесхребетность!», «Совсем вожжи ослабили», «Шкуру сдеру!»

Начальники участков склонялись над блокнотами, записывали, свои задания, не решаясь возразить даже и в том случае, когда задание было явно не по силам. А кое-кто из угодливых, зная нрав шефа, стремясь угодить ему, встречно брал нереальный объем работы, и Шафорост сразу же ставил такого в пример.

Надежда так же, как и другие, склонилась над своей записной книжкой. Она тоже прикинулась послушной, делала вид, что подчиняется. Только карандаш почему-то непослушно подрагивал в пальцах, и она никак не могла его утихомирить.

Она сидела в уголке и старалась казаться незаметной. Раньше, бывало, почуяв в чьем-либо сообщении сомнительное, немедленно брала слово: с чем-то соглашалась, чему-то возражала, а сейчас ей все было безразлично. После бессонной нервной ночи чувствовала себя совсем разбитой. Почти до утра боролась со своими растревоженными мыслями, до боли натрудившими мозг, и на донышке души, как накипь, осели неведомые прежде разочарование, апатия. Нет, Страшко был прав, когда советовал: «Не трогай его, золотко!» Подобных же советов наслушалась, когда шла на оперативку, и от других: зачем, мол, тебе его дразнить? Зачем ты всегда выскакиваешь? Что тебе, больше всех нужно? И действительно, зачем? Не допекала бы его за снабженцев, за те вмерзшие плоты, не свалил бы на нее заботу о лесе, не поехала бы в лагерь, не было бы у нее этой мороки! Да и куда ей сейчас со своими замечаниями или возражениями, когда он покосится на нее и поднимет с места: а ну, коль нашкодила, то и отвечай!