Лицо ее плотно закутано. Из-под заиндевевшего платка лишь нос виднеется да поблескивают глаза. Также закутанные кто во что, запорошенные снегом, тюкают ломами, долбят лопатами мерзлую неподдающуюся землю идущие вслед за нею женщины.

Надежда идет первой. Сегодня она прокладывает трассу траншеи. Ей труднее, чем другим, еще и потому, что приходится расчищать засыпанные снегом колышки, указывающие направление трассы. Обернется к подругам, а они наперекор холодищу, как кроты, вгрызаются в землю: первые уже по колено, дальше — по пояс, а еще дальше, во мгле пурги, уже и по плечи вкопались, — и душу согревает теплом. Траншея, до которой до сих пор не доходили руки, становится реальностью. Вот-вот ляжет в нее и трубопровод.

— Ты нос-то побереги! — бросает кто-то Надежде не то в шутку, не то всерьез.

Мороз сегодня такой, что не только за нос, а и за щеки берет. Но другие подхватывают это как шутку:

— Над Жоговым носищем сжалился бы! Каково ему, бедняге, да еще в степи!

— В валенок обует!

— В валенок? Так ведь не поместится же!

И траншея взрывается хохотом. Нехорошо смеяться над физическим недостатком человека, но Надежде трудно удержаться от улыбки. Воображение рисует ей Жога с большим посиневшим носом. Вагоны с лесом, добытые, как и следовало ожидать, посредством каких-то махинаций, так и застряли где-то «на подходе». На другой день после собрания Шафорост вынужден был отчислить его со стройки. Жога послали в села заготавливать картошку, на сей раз уже не для Ларисы, а для столовой.

Вихрится, клубится вьюга. Сурово стонут вверху металлические фермы. Горят мощные лампы — вьюга не в силах погасить их свет, от каждой лампы в белокипенной мгле расходятся стрельчатые радуги. Неистовствует, ярится вьюга, однако на стройке сегодня небывало оживленно, давно уже не было здесь столь многолюдно. Вслед за солдатками вышли в ночь на фронтовой субботник рабочие всех участков, даже больные. Шум, грохот, гам…

Надежда снова дует на окоченевшие пальцы, берется за лопату и невольно возвращается мыслью к памятному собранию. То было первое в эвакуации собрание, на котором она выступила, и это первое ее выступление было так обидно и так жестоко попрано. Она не помнит, как сошла тогда с трибуны. Был объявлен перерыв, и она стыдилась взглянуть людям в глаза. Не знала, куда деваться. И, как ни странно, первым подошел ее успокоить… Лебедь. «Ох, что вы, что вы, Надежда Михайловна! Не принимайте так близко к сердцу. Такое с каждым может случиться». И признался: «На вашем месте я сказал бы то же самое. А может, и еще злее. Разве могли вы знать о моей судьбе?»