— А ну, дочка, дай-ка сюда чертежик.

— Зачем он вам, дядюшка?

— Дай, дай, говорю. А впрочем, и не нужно. Я тут и без бумажки наизусть все знаю. А ты прикорни. Прикорни часок.

И обратился к бригаде:

— Как, хлопцы, не побрезгаете моим руководством?

— Да что вы, Марко Иванович! — дружно отозвались монтажники. — Мы уж и сами советовали Надежде Михайловне соснуть. Но разве ж она послушает!

— А разве вас, дядюшка, не клонит в сон? — улыбнулась Надежда.

— Кого? Меня? Старого казачину? Я уж тертый, дочка. Не такое переносил, — хорохорился тот.

Надежда, конечно, отказалась от услуг дяди. Но его забота подбодрила ее, разогнала сон.

— Тогда бывай здорова, — пошел он. — А при оказии и к нам заглядывай. Не забывай…

И вот теперь, идя мимо станов, Надежда не могла не воспользоваться случаем заглянуть к нему.

Дядю она заметила еще издали. Он стоял спиной к ней, слегка опершись на раму, на которой висел уже изрядно потертый, в пятнах чертежик, и, видимо, сосредоточенно вглядывался в него. Надежда мысленно подтрунила: «Я и без бумажки все знаю!» Она подошла поближе, чтобы обнять его за широченные плечи, но вдруг услышала храп и даже отпрянула.

Марко Иванович спал. Спал стоя, как спит утомленный боевой конь. Лохматые брови низко нависали над глазами, и, если бы не его могучий храп, можно было бы подумать, что он действительно что-то выискивает в чертеже.

За время пребывания на свердловском заводе Марко исхудал, щеки ввалились, отчего его знаменитые вихрастые усы, припаленные цигарками и заметно посеребренные, казались пышнее, чем у Тараса Бульбы. Но он и спящий выглядел довольно-таки бравым. Когда подошла Надежда, он бодро прокашлялся, как бы предупреждая: «Не мешай!» И опять могуче захрапел, аж рама вздрогнула.

Надежде стало жаль его. Она придвинула ящик, чтобы посадить дядю: сидя все-таки удобнее отдыхать. Но из-за станины колобком выкатился куценький Чистогоров.

— Не трожь! — зашептал он, отстраняя Надежду. — Нельзя! Сидя он сразу проснется! — И добродушно выругался: — То ж такая зверюка усатая, задери его бес! С ног валиться будет, а не приляжет! Я было принес ему ящик. Хоть присядь, говорю. Так куда тебе! И ящик отшвырнул, и меня послал к самому Саваофу! Не тронь его. Пусть хоть так поспит.

Чистогоров за время эвакуации нисколько не изменился. Каким был, таким и остался — экспансивным, поблескивавшим своею всегда загорелой, а сейчас еще и замасленной лысиной. Он возмущался, чертыхался, но в его возмущении было столько заботы о товарище, с которым он вот уже тридцать семь лет неразлучен, что Надежда сразу подчинилась ему.