— Шляешься черт те где по ночам, — брякнул сгоряча такелажник, — а на работе носом клюешь!

Дарка не могла остаться в долгу.

— Чего расплевался, рыжий! Стропу не способен толком приладить, а туда же! Да и вообще, на что ты способен, старое чучело!

И не выехала со двора, пока не обстреляла недотепу такелажника самыми донимающими ядовитыми словами.

Однако Надежда не рассердилась на Дарку. Раньше, бывало, одергивала за грубость и презирала за легкомысленное поведение, после поездки в лагерь и вовсе избегала разговоров с ней, сейчас же, поглядев ей вслед, прониклась жалостью.

На улице стояла тишина. Небо вызвездило, мигающей россыпью. Вдалеке над горой оно уже подергивалось белесыми полосами, и потемневшая земля отзывалась рассвету бодрым журчанием воды. Уже ощутимо дышало весной.

Надежда немного постояла, зачарованная веселым перезвоном ручья, намочила несмело лоб, робко промыла глаза и вдруг, точно девчушка, зачерпнула в обе пригоршни воды и плеснула в лицо. Ах! — так и затанцевала от ледяной водицы. И бодрая, посвежевшая поспешила в цех.

Проходя мимо станов, не утерпела — свернула к дядьку Марку. Уже пятый день, как он приехал, но до сих пор им не удалось еще как следует поговорить. Все не хватает времени, все откладывают на завтра. Даже к своей красавице Марье Марко забежал лишь на часок. Здесь у станов днюет и ночует.

Правда, в первый же день, как только появился в цехе, разыскал Надежду. Его появление вызвало всеобщую радость. О нем соскучились, его обступили, приветствовали; даже всегда сдержанный Морозов, растроганный, поспешил его обнять. А дядько Марко, увидев Надежду, отстранил всех и медвежьей своей походкой направился к ней.

— Ну как ты тут, дочка? Тянешь упряжку? — попытался он напустить на себя равнодушие, не выказать на людях своего волнения. Но заряду хватило ненадолго. Дрогнули усы, заморгали ресницы, и он расплакался, как мальчишка.

Успокоившись немного, Марко шумно высморкался в промасленный платок и, нежно-нежно, как маленькую, поглаживая Надежду своею грубой шершавой ладонью, заговорил:

— Ничего, дочка, ничего… А как там мать? Как сынок?

Вот и весь разговор, все его вопросы.

И Надежда не докучала расспросами. Откладывала, их до более удобного момента. Только при случае подбегала к нему на минутку; улыбнутся друг другу, перекинутся словечком, но опять-таки о деловом, далеком от личного, наболевшего. Надежду уже начинало беспокоить: почему же дядя не спросит о Василе? Неужели знает о его гибели?..

Час назад он подходил к ней. Видимо, еще издали заметил, что ее совсем разморило.