— Нет, — вздохнула Надежда. — Совсем не пишет.
Уитмен заметил, как тень грусти скользнула по ее лицу, и осторожно спросил:
— Пошему?
Надежда повесила на место карточку и какое-то мгновение молчала, раздумывая, что ему ответить. Потом решилась:
— Вы можете сохранить тайну?
— О, да! Даю клятва.
— Нет в живых моего мужа. Погиб…
Уитмен не промолвил ни слова. Только после долгой паузы, приложив руку к сердцу, тихо сказал:
— О, это пльохо. Ошень пльохо. Я вырашаю вам, миссис Нади, глубоки сошалений. Ошень…
— Но помните, об этом никто не должен знать. Особенно мама и Юрасик.
— Пошему? Ведь рано или поздно…
— Конечно. Когда-то узнают. Но не теперь…
Вскоре пришла Груня. Уитмена угостили чаем с горячими лепешками, испеченными Лукиничной и бабкой Ориной, не пожалевшими для гостя доброй половины только что полученной в очереди муки. Потом вдвоем проводили его до гостиницы.
Утром Надежда опять встретилась с ним в кабинете Морозова. Уитмен собирался в обратную дорогу. На этот раз он не был таким шумливым, как поначалу.
— Я пльохо спаль, — признался он Надежде. — Вы заставиль меня много думать. — И, помолчав, как бы проверяя себя, спросил: — Вы ошень верите, что снова будете в Запорожье?
— Без веры и жить не стоит.
— Это правда. Кто имеет вера, тот имеет сила.
На прощание ему, видимо, хотелось сказать многое — о том, что он будет писать и как писать. Но он сказал очень коротко:
— Вы вшера ошен тепльо вспоминаль Джон Рид. Я шелаю себе, штабы вы вспоминаль и меня так.