Уже через месяц после моей поездки в Киев она писала: «Я еще и сейчас не позволяю маме выстирать твое полотенце, не меняю наволочку на твоей подушке — они хранят твой запах. Я прижимаюсь лицом к твоей подушке, будто к тебе, и смеюсь, и плачу, и целую ее…»

Надежды на скорое свидание, к сожалению, не сбылись. Необходимость поездки в Киев отпала. Да в это время мне было и не до разъездов. Наступала осень, строительство продвигалось медленно, заботы так одолели меня, что некогда было и строчки написать Лине. В ее письмах зазвучали нотки тревоги, она стала меня ревновать.

И странно: как раз в это время на стройке появилась одна очень хорошенькая нормировщица. Удивительное обаяние и чистота были в этой девушке. Хлопцы глаз с нее не сводили. Не буду скрывать, чем-то она затронула и мое сердце. Но при каждой встрече с нею, при мысли о ней, как мне казалось, предательской по отношению к Лине, передо мной сразу же вставал образ Лины и заслонял собою все. И хоть я ни разу не написал Лине о существовании этой девушки, она сама каким-то чудом, видимо, женским инстинктом почувствовала ее существование и тревожилась.

Я стал выкраивать время на письма. Успокаивал Лину и старался быть нарочито черствым с той нормировщицей.

Признаюсь, я тоже ревновал Лину — ревновал к Иванчику. Подозрительность к ее дружбе с этим хлюстом не угасала. Иногда от одной только мысли, что они сейчас на практике вместе, меня охватывало отчаяние. В такие минуты я даже страшился своей ненависти к нему.

Лина писала о своих успехах, о том, что основные предметы уже сдала на «отлично», а у меня щемило сердце, и опять хотелось предостеречь ее — мол, это хорошо, что ты сдаешь экзамены на «отлично», но способна ли ты выдержать главный для нас с тобой экзамен — на верность! Об этом как-то сгоряча я накатал было длиннющее послание, но не отправил. А потом даже смеялся над собой, над время своими сомнениями, они ведь ни на чем не были основаны.

Осень принесла дожди. Они лили день и ночь беспрерывно две недели, и как раз в то время, когда мы лихорадочно завершали стройку. Дороги развезло. Ни проехать, ни пройти. Наш лагерь оказался как бы на острове, отрезанный от всего мира.

В это напряженное время я опять перестал писать Лине. Знал, что она беспокоится, но объяснить, почему замолк, не имел возможности.

На всю жизнь осталось у меня чувство благодарности к хлопцам-монтажникам. Как бы переняв у меня мою горячность, они работали отчаянно. Никакое ненастье не останавливало их. Иногда спали — страшно даже вспомнить об этом — прямо на фермах, над пропастью, прицепившись поясами к раме. И мы управились — сдали мост досрочно.