— Я очень хочу, чтобы вы были друзьями, — сказала Лина, усаживаясь между нами и ласково поглядывая на нас обоих.

Она умела сближать людей, быстро вызвала у нас интерес друг к другу, и вскоре я в душе уже гордился, что познакомился, с этим ученым-путешественником. Даже внешне он не казался мне теперь таким несимпатичным, как поначалу. Пребывание в частых и нелегких странствиях, постоянная борьба с суровыми условиями наложили на его лицо отпечаток жесткости, но в то же время оно было подвижным, энергичным. Мне он напоминал бывалого крепкого моряка, просоленного всеми ветрами.

Через некоторое время, слушая его рассказы о всевозможных приключениях, я был покорен этой сильной натурой. Однако он не очень-то подпускал меня к себе. Его взгляд как бы предостерегал: «Ты еще слишком зелен, чтобы я принял тебя за равного!» И рассказывал он, казалось, для одной Лины. А про меня порой как бы и вовсе забывал.

Потом сели за стол. Он пришел не с пустыми руками: принес конфеты, вино, которое, по его словам, очень любила Людмила Ивановна, мать Лины. Он почти один и выпил то вино, так как я пил мало, а Лина только пригубливала. Павел Семенович раскраснелся и так косился в мою сторону, словно готов был вышвырнуть меня в окно. Он, наверное, так бы и сделал, если бы не Лина. Она вовремя одним взглядом сумела погасить его вспышку и заставила вести себя со мною, как с равным.

Вечером, когда мы проводили Павла Семеновича до парка и дружески распрощались с ним, я напомнил Лине о тех его взглядах.

— А он тоже ревновал тебя, — сказала Лина. — Ревновал?

— Ну конечно. Только не так, как ты подумал, — поспешила она уточнить. — Он строго оберегает меня от моих поклонников. И я благодарна ему за это. Павел Семенович даже маму предупредил, чтобы она без него не давала согласия на мое замужество. Сначала ты ему тоже показался таким, как Иванчик… Но когда ты ходил за папиросами, знаешь, что он мне сказал? «Это уже кандидатура!» — И Лина рассмеялась: — Видишь, ты уже «кандидатура»!

После такого объяснения доверие мое к Павлу Семеновичу восстановилось. Он стал мне симпатичен больше всего за то, что ненавидит Иванчика. В этом мы были с ним единомышленниками.

На следующий день я уезжал. Лина провожала меня. Она со слезами на глазах в оцепенении стояла на перроне, пока не скрылся поезд. Я так и не смог сказать ей о моем отвращении к Иванчику и предостеречь от дружбы с ним. Но в этом, собственно, и не было необходимости. В глазах Лины светилась такая горячая любовь, что все подозрения, все сомнения мои растаяли.