Это прозвучало у нее горячо и искренне. И я думал, что мне надо стремиться стать лучше, чтобы быть достойным любви такой девушки.

Мы оба чувствовали, что не можем друг без друга, что нам трудно быть врозь, подолгу не видеться. Но в то же время сознавали, что должны одолеть еще почти полугодовой рубеж. Лину на все лето посылали на практику, в декабре выпускные экзамены. А я к декабрю должен выполнить ответственное задание: меня направляли на монтаж железнодорожного моста. Это была моя первая самостоятельная работа, и она являлась для меня серьезным экзаменом. Мы еще не знали, где будем жить, когда поженимся, — в Киеве, Запорожье или где-нибудь на диких берегах. Нам было все равно, лишь бы вместе. Но оба мы понимали, что, пока не закончится эта горячая пора, пока не сдадим свои экзамены, нам будет не до свадьбы.

Однако это нас не пугало. Да и разлука предстояла недолгая: через два месяца мне надо было снова ехать в Киев.

На этот раз Лина провожала меня без той трогательной печали, которая раньше разрывала мое сердце. Она так и пританцовывала от счастья.

— И знай, Андрюша, — говорила она, — что теперь мой дом — твой дом. Его двери для тебя всегда открыты. И запомни, — точно клянясь, заглянула в глаза, — что с сегодняшнего дня эта дверь для всяких Иванчиков будет закрыта. А то, не дай бог, еще какая-нибудь дурная мысль придет тебе в голову.

А перед самым отъездом тронула меня еще одним доказательством преданности: таинственно показала ключик.

— Возьми. Я заказала специально для тебя. Может случиться, что приедешь внезапно, когда ни мамы, ни меня не будет дома.

И довольная этим, долго бежала за вагоном, сияя счастливыми глазами.

Вскоре я переехал на новый участок. В южные степи, поближе к Херсону. Расстояние между нами стало больше, но Лина и на расстоянии умела поддерживать огонь нашей любви. Я и там ежедневно получал от нее письма, и там каждую субботу и в дождь, и в бурю мчался за десять километров к ближайшей почте, чтобы в условленное время услышать родной голос.

Однажды во время разговора Лина спросила, когда я ложусь спать. Я сказал, что не раньше двенадцати.

— Вот и пусть, Андрюшенька, ровно в двенадцать пять минут будут только наши.

И эти пять минут стали только нашими. В эти минуты, чем бы я ни был занят, думал только о ней. Работа у меня была горячая. До наступления морозов надо было поднять ферму над яром. Иногда я ночевал прямо на участке, не имея сил добраться до села. Однако ровно в двенадцать я бросал все и думал только о ней, о моей Лине. Знал, что и она в эти минуты думает обо мне. Я отчетливо представлял себе ее — видел ее глаза, слышал голос и после этого находился под впечатлением, как будто только что побыл с нею.