Один заложник, снимавший повязку с открытой раны на левой руке, не выдержал, упал лицом на руки и весь задрожал.

— А теперь… вяжите!.. — проговорил профессор, когда все повязки были содраны.

Ему осторожно завели за спину сначала одну искалеченную руку, потом другую…

Утром все население Ярошивки гитлеровцы сгоняли на берег Ирпени. Сгоняли всех — от дряхлых старух до малых детей. На берегу женщин и детей (молодежь еще ночью убежала в лес) сгрудили в кучу перед крайней хатой.

Это была хата Андрея Родины. Она стояла на пригорке — небольшая, аккуратная, приветливо белея в окружении курчавых вишен. У порога росли два высоких тополя, и издали этот маленький дворик походил на миниатюрный живописный замок, который прилепился к самому краю берега, высоко подняв в небо два зеленых шпиля.

Почему именно сюда пригнали людей, сначала никто не понимал. Самого хозяина уже давно не было дома: еще в начале войны он ушел партизанить, жена и дети спрятались. Во дворе остался один лишь пестрый котенок, который играл на солнце возле порога. Увидев людей, котенок начал боязливо и жалобно мяукать.

Позади толпы встали жандармы. Вдоль берега — из края в край, до самой плотины — вытянулась цепь автоматчиков. На пригорке за хатой торчали пулеметы, посреди улицы остановился танк, а вокруг села, готовая к бою, залегла крупная часть СС с пулеметами и минометами. Создавалось впечатление, что гитлеровцы готовились одновременно вести бой и за селом и в самом селе.

Вскоре за рекой показалась длинная вереница заложников. Их тоже пригнали на этот берег и поставили рядом с толпой женщин и детей.

Отдельно и под особой охраной привели профессора. Его сразу же схватили за связанные искалеченные руки, вытащили на пригорок и нарочно бросили возле тополя на возвышенности, чтобы всем было видно.

Во дворе засуетилась карательная команда. Между рядами автоматчиков, как вдоль почетного караула, следом за оберфюрером на бугор поднялась стая гестаповской офицерни. Они шли не торопясь, как грозные судьи. Но было видно, что они нервничали, почему-то спорили между собой, злобно огрызаясь друг на друга, — видимо, казнь, которой они должны были подвергнуть профессора, еще не всех удовлетворяла.

Оберфюрер подозвал к себе жандармского офицера и отдал какое-то приказание. Вся карательная команда немедленно бросилась в хату.

Народ стоял неподвижно. Люди с ужасом смотрели на беготню вокруг профессора и чувствовали, что именно сейчас на их глазах готовится что-то небывало жестокое и страшное.

На высоких тополях искрилось солнце. Оно было яркое и не по-осеннему теплое, но людям казалось мутным и холодным. Каждый чувствовал себя так, будто его все сильнее сковывало льдом. Даже в самом воздухе в это тихое золотистое утро было что-то гнетущее, мертвое, словно воздух остановился, застыв в предчувствии ужаса.