Расчески ни у кого не оказалось, и ему пальцами расчесали бороду, пригладили на голове волосы.

Приближался рассвет. Было слышно, как где-то на берегу по вершинам деревьев пробежал ветерок и вдруг ворвался в оконце — бодрый, равнодушный ко всему и свежий, будто тоже только что умытый. За стеной тревожно зашептались листья.

Постепенно тьма в сарае рассеивалась, и в нее все больше вплеталась синева рассвета. На потолке вырисовывались темные от пыли и паутины контуры перекладин, а на полу — согнутые фигуры людей — молчаливые, задумчивые, беспомощные.

Никто в эту ночь не сомкнул глаз. И каждый с тревогой ждал, что принесет ему утро.

Где-то неподалеку громко прокричал петух. Было странно слышать его. Кур и петухов давно уже пожрали оккупанты. А этого гитлеровцы, как видно, лишь недавно выкрали у какой-нибудь старушки из укрытия и не успели еще зажарить.

Крик петуха словно разбудил Буйко. Он торопливо посмотрел на оконце, оглянулся вокруг и на миг озабоченно задумался, будто собирался в далекий путь и перед этим старался еще раз мысленно проверить, вспомнить, не забыл ли чего.

— Раненые пусть остаются пока в Томашовке, — сказал он негромко. — Когда буря стихнет, можно будет кое-кого снова вернуть в Ярошивку…

— Да, чтобы не забыть, — через минуту несколько громче произнес он. — Пускай сегодня же сменят повязку Петру Кривенко… Обязательно… А Васе Колосову можно и завтра… Да предупредите Вано Чиковани, пусть не боится, что шов у него чешется. Уже дважды разрывал его. Если рана чешется, значит, заживает…

После новой небольшой паузы профессор продолжал:

— За Миколой прошу последить. Если до вечера температура не спадет, пусть порошок примет… А лучше на ночь… Не забудьте, что такие порошки есть только у моей жены. Пускай бабуся сходит за ними…

Вспомнив жену, которая была совсем близко от него — она находилась на подпольной квартире в этом же селе, — он растерялся: а что же ей передать? Именно ей сейчас особенно много хотелось сказать…

Некоторое время он опять молчал. Потом, не открывая глаз, словно ему было тяжело поднять веки, тихо прошептал:

— Жене… обо мне… сейчас ничего не говорите…

За дверью послышался стук подкованных сапог жандарма.

— А теперь свяжите меня, — сказал, приподнимаясь, профессор. — Нет, подождите… Прежде снимите повязки.

Ему стали возражать. Снимать повязки — значит вызвать страшную боль. К тому же их уже и нелегко снять, они насквозь пропитались кровью, присохли.

— Ничего, снимайте, — сказал Буйко. — Повязки вас выдадут. Снимайте! — приказал он.

Начали разматывать с его рук и ног кровавые клочки рубашки. Они так присохли к ранам, что их приходилось срывать силой. Профессор тяжело дышал, кусал губы, на его побледневшем лбу выступал пот.