«Откуда ты? Где был? Как попал сюда?» — сразу прочел Яша во взволнованном взгляде Петра Михайловича.

Мальчик обрадовался, что профессор наконец-то узнал его. Он снова скрылся в толпе, немного повертелся среди детворы, потом встал за кустом, чтобы его не видели жандармы, и, быстро перебирая пальцами, начал отвечать на немые вопросы профессора.

Он напомнил про эшелон невольников и вагон номер один. На крыше этого вагона мальчик ехал долго и куда-то очень далеко… Затем Яша быстро провел рукой по щеке. Это про рязанца. Рязанец спасен, он сейчас «большой», то есть командир. Отряд рязанца присоединился к Грисюку. Его, Яшу, прислали на разведку.

Все ли понял профессор — трудно сказать. Гестаповцы все время мешали ему: заметив, что он возбужден, и боясь, как бы он не обратился к толпе с призывом, с речью, то и дело пинали его ногами. Да и Яша заметно торопился. Но когда мальчик знаками известил, что рязанец жив, профессор крепко зажмурил глаза, боясь выдать свое волнение, и Яша прочел на его губах горячие взволнованные слова: «Спасибо тебе, мой милый мальчик!.. Спасибо!..»

Яша сделал знак, что торопится в отряд, и исчез в кустах.

Профессор еще долго смотрел вдаль, где за лугами багряным облаком поднимался лес.

Тем временем из хаты доносился треск и грохот: там что-то наспех сколачивали или разбивали. А возле тополя профессору по-прежнему не давали покоя жандармы. Каждый из них, проходя мимо, старался чем-нибудь задеть обреченного, и задеть именно за самое больное место. Его толкали сапогами, как бы нечаянно наступали ему на израненные ноги.

И делали это неспроста: они хотели раздавить и уничтожить его морально, прежде чем уничтожить физически.

Они старались заставить его корчиться в муках, просить пощады, и так, чтобы все слышали об этом.

Им хотелось убить упрямую и непокорную гордость в профессоре. Теперь все эти истязания над профессором были направлены на то, чтобы запугать, устрашить народ. Конечно, гестаповцам ничего не стоило расстрелять всех — от убеленного сединами старика до грудного ребенка. Но убитый человек не так широко сеет страх, как живой, который сам его видел, сам им напоен. А страх в борьбе с непокорностью, считали они, — сильнее пули. Именно эту человеконенавистническую философию гестаповцы старались возможно ярче продемонстрировать в Ярошивке, партизанском селе.

Но профессор не просил пощады, не кричал и даже не стонал, хотя его до изнеможения жгли кровоточащие раны. Нужно было обладать какой-то нечеловеческой силой, чтобы сдерживать в себе крик. Когда над ним снова начинали издеваться, он прижимался к тополю, выше поднимал седую с разметавшимися волосами голову и походил в эти минуты на прикованного, но не сломленного Прометея.