— Да уже скоро… — тихо заговорил он. — Слышите? Уже под Киевом наши…

Заложники затаив дыхание ловили горячие слова профессора Буйко. Многие из них впервые слышали, что Красная Армия уже переходит Днепр. Именно в эти дни гитлеровцы особенно яростно шумели в газетах и по радио о непобедимости своей армии. Даже распространяли слухи, будто их войска снова подошли к Москве. И вдруг в этом темном сарае-тюрьме крестьяне услышали такую желанную и такую радостную весть: «Наши под Киевом!»

Впотьмах было слышно, как горячо зашептались в сарае, разнося эту весть тем, кто сидел поодаль и не мог слышать профессора.

А из угла, где все время что-то скреблось, неожиданно подполз вспотевший дед Порада.

— Ну, Петр Михайлович, счастливой дороги! Поспешайте…

В углу заложники расковыряли некогда замурованную отдушину и проломили в стене сарая дыру.

— Дырка выходит в яр, — объяснял дед. — Яром до камышей. А там — пусть вас пречистая оберегает!

Профессора охватило волнение: он не знал, что ему готовят побег.

— Спасибо, спасибо, друзья мои, — горячо прошептал он. — Не знаю… чем вас и отблагодарить…

И вдруг, подумав, заколебался:

— Нет… видимо, нельзя…

Крестьяне недоумевающе притихли: почему нельзя? Ведь завтра, если он не убежит, его непременно казнят.

— Я знаю, — сказал профессор. — Завтра меня добьют… Но если я убегу — убьют всех вас. И не только вас, детей, женщин перебьют. Раненых уничтожат. И село сожгут…

В сарае стало совсем тихо. Только теперь заложники сообразили, что, готовя побег профессору, они тем самым готовили могилу себе, своим родным и всему селу. С минуту люди находились словно в оцепенении: трудно было согласиться с профессором, но не легко было и не согласиться с ним.

В темноте слышались тяжелые, полные смятения вздохи. «Что же делать?» Мало-помалу начала укрепляться мысль: «А может?.. Может, не всех зацепят? Может, как-нибудь обойдется?»

— Нет, — проговорил профессор. — Пусть я один умру, чем гибнуть всем.

Сноп лунного света сполз по косяку в угол, краешком касался потертых шапок, бородатых лиц и падал на задумчивое, искаженное пятнами засохшей крови лицо профессора. Он дышал тяжело и шумно. В горле у него что-то клокотало. Иногда боль искалеченного тела так донимала его, что он, стиснув зубы и закрыв глаза, отворачивался от людей, чтобы они не могли видеть его перекошенного страданием лица.

— Умойте меня, — попросил профессор. — Я не хочу выглядеть надломленным.

Ему осторожно обмыли лицо, потом долго смывали с бороды засохшие сгустки крови.

— А расчески не найдется?