Сознание к Петру Михайловичу вернулось лишь ночью. Некоторое время он лежал притаившись, пытаясь угадать, где находится. Ему казалось, что возле него по-прежнему гестаповцы.
— Кто здесь? — спросил он шепотом.
— Свои, Петр Михайлович, свои, — ответили ему.
Кто-то не удержался, приник к нему и заплакал.
— Не нужно плакать, — прошептал профессор. — Воды дайте…
Ему поднесли ко рту бутылку. Он долго и жадно пил из нее. Потом заложники накормили его, чем могли. Кормили, как ребенка, вкладывая в рот небольшие кусочки хлеба из своих запасов. Сам профессор не мог не только поднести пищу ко рту, но даже пошевелить руками.
Один крестьянин снял с себя нижнюю рубашку, потихоньку разорвал ее и осторожно перевязал профессору раны на руках и на ногах.
Все это делалось впотьмах, без слов и с такой трогательной заботой, что кое-кто не удержался и снова начал всхлипывать.
— Не надо, — еле слышно шептал профессор. — Не надо… И стонать не следует… Пусть не думают, что мы малодушны!..
На дворе взошла луна. Сноп тусклого света пробился сквозь небольшое оконце в сарай.
Темнота немного рассеялась. Уже можно было вблизи различать фигуры и бородатые лица заложников.
Шаги за стеной прекратились. Видно, часовые решили, что заложники уснули, и сами начали дремать.
Где-то в углу еле слышно шуршало, шелестело, словно скребли крысы.
Профессор, склонившись головой на чьи-то руки, заботливо поддерживавшие его, лежал неподвижно, чтобы хоть немного успокоить боль. Но как только увидел рядом с собой знакомую фигуру Степана Шевченко, вдруг словно забыл о ранах.
— Не слыхали, Степан, — лихорадочно зашептал он, — вышли наши из окружения?
Заложники поняли, что сейчас это его больше всего беспокоило. Но к сожалению, никто из них не знал, где теперь партизаны, удалось ли им прорвать окружение.
— А каратели?.. Куда каратели направились?..
— Говорят, Вовчанский лес окружают, — произнес кто-то в темноте.
— Вовчанский?..
И все заметили, как впервые радостно вздохнул профессор. Он сразу же оживился, будто его известили, что его вот-вот должны освободить.