– По-твоему, я должна стыдиться, что скрыла от тебя твое происхождение? – гневно воскликнула княгиня. – Но мне не стыдно, потому что причин для стыда нет. Я избавилась от еврейских лохмотьев и тарабарщины, заставлявших людей отворачиваться от нас как от прокаженных. Я спасла тебя от яростного презрения, преследовавшего еврейскую обособленность. Я не стыжусь, что сделала это, и до сих пор уверена, что поступила правильно.

– В таком случае зачем сейчас вы нарушили тайну? Последствия вашего поступка никогда не изгладятся. Зачем вы призвали сына и сообщили, что он еврей? – Казалось, откровения матери разбудили в Деронде дремавшее упрямство, свойственное евреям.

– Зачем? Ах, зачем?

Княгиня быстро встала, прошлась по комнате и остановилась перед сыном, который поднялся вслед за ней. Голос ее звучал глухо:

– Я не могу этого объяснить. Я могу только рассказать о том, что есть. Сейчас я люблю религию отца ничуть не больше, чем в молодости. Прежде чем выйти замуж во второй раз, я приняла крещение, чтобы стать такой же, как те люди, среди которых живу. Я имела право это сделать, поскольку не считала себя дикаркой, обреченной скитаться со своим племенем. Я никогда в этом не раскаивалась и сейчас не раскаиваюсь. И все же… – Она подошла к сыну ближе, а потом сделала шаг назад и застыла, словно решившись не поддаваться какому-то благоговейному страху, овладевшему ею. – Во всем виновата болезнь. Я не сомневаюсь, что именно из-за нее мои мысли постоянно переносятся в прошлое. Началось это больше года назад. У меня появились морщины, седые волосы – все пришло быстро. Порою боль напоминает агонию; думаю, так случится и сегодня ночью. Тогда кажется, что вся жизнь, которую я для себя выбрала, вся воля, все мысли покинули меня, оставив наедине с воспоминаниями. Уйти невозможно: боль вцепляется крепко. Детство, юность, день свадьбы, день смерти отца – дальше ничего нет. Потом меня охватывает ужас. Что мне известно о жизни и смерти? Что, если те понятия, которые отец считал «правильными», держат меня с непреодолимой силой? И даже сейчас сжимают горло. Что ж, я поступлю так, как он требовал. Я не могу сойти в могилу, не исполнив его приказа. Я хотела сжечь то, что он мне вручил, но не сожгла. Слава богу, не сожгла!

Заметно устав, она снова откинулась на подушки. Глубоко потрясенный страданиями матери, чтобы думать о чем-то другом, Деронда наклонился к ней и умоляюще произнес:

– Может быть, вам лучше отдохнуть? Давайте продолжим беседу завтра.

– Нет, – твердо отказалась княгиня. – Нельзя останавливаться на половине пути. Часто, когда болезнь дает передышку, я становлюсь прежней, но знаю, что вскоре это исчезнет. Я люблю сопротивляться – и сопротивляюсь, когда есть силы, – но как только силы уходят, какая-то другая правда хватает меня железной рукой, и даже в минуты облегчения, при свете дня, появляются мрачные видения. Сейчас ты сделал мое положение еще хуже, – заявила княгиня с неожиданно вернувшимся пылом. – Но я все тебе скажу. Джозеф Калонимус осудил меня, вменив в вину, что ты вырос гордым англичанином, который презирает евреев. Если бы так!