– Кто такой Джозеф Калонимус? – спросил Деронда, хотя внезапно, с поразительной ясностью вспомнил того патриархального вида иудея, что положил руку ему на плечо во франкфуртской синагоге.

– Какая-то мстительная сила вернула его с Востока специально для того, чтобы он увидел тебя и принялся меня терзать. Он был другом отца и знал и о твоем рождении, и о смерти моего мужа. Двадцать лет назад, вернувшись из Леванта, он пришел расспросить о тебе. Я сказала, что ты умер. Если бы я ответила, что ты жив, он бы взял на себя роль отца и нарушил мои планы. Что мне оставалось, кроме как заявить о смерти сына? Если бы я призналась, скандал оказался бы неизбежным – и все ради того, чтобы покорить ту, которая отказывалась покориться. Тогда я была сильной и могла отстаивать свою волю даже вопреки враждебным нападкам, но я нашла выход без борьбы. Калонимус поверил мне и попросил отдать шкатулку, которую мой отец оставил нам с мужем для старшего сына – его долгожданного внука. Я знала, что в сундуке хранятся вещи, о которых слышала с тех пор, как начала что-то понимать, и которые должна была считать священными. Однажды, уже после смерти мужа, я собиралась сжечь эту шкатулку. Однако мне стало стыдно предавать огню вместилище мудрости, и я передала ее Джозефу Калонимусу. Он удалился в печали, сказав на прощание: «Если ты снова выйдешь замуж и у тебя родится еще один сын – внук моего покойного друга – я непременно передам ему сокровище». Я ответила молчаливым поклоном. Выходить замуж я не собиралась – как и не собиралась становиться той развалиной, в которую превратилась сейчас.

Княгиня замолчала и, откинув голову на подушку, в глубокой задумчивости уставилась в пространство. Мысли блуждали в прошлом, и когда она снова заговорила, ее голос зазвучал с приглушенной печалью:

– И вот несколько месяцев назад Калонимус увидел тебя во Франкфурте, в синагоге. Проследил, как ты вошел в отель, и выяснил твое имя. На свете нет ни одного человека, кроме Калонимуса, которому эта фамилия могла бы напомнить обо мне.

– Это не мое настоящее имя? – спросил Деронда, не скрывая неприязни.

– О, такое же настоящее, как всякое другое, – равнодушно ответила мать. – Евреи испокон веку меняют имена. Семья моего отца приняла фамилию Каризи; мой муж тоже был Каризи. Выйдя на сцену, я стала Алькаризи. Однако существовала одна ветвь нашей семьи по фамилии Деронда. Когда я задумалась, как тебя назвать, сэр Хьюго посоветовал взять какую-нибудь иностранную фамилию, и я остановила выбор на Деронде. Джозеф Калонимус слышал от отца об этих родственниках и фамилия вызвала у него подозрение. Он начал догадываться, что произошло, – словно кто-то нашептал ему правду, – разыскал меня в России, уже сраженную болезнью, и стал гневно упрекать за неисполнение воли отца и лишение сына наследства. Он обвинил меня в том, что я скрыла твое истинное происхождение и дала тебе воспитание английского джентльмена. Что же, все это было правдой, и двадцать лет назад я сочла бы, что поступила правильно, но сейчас уже ни в чем не уверена. Должно быть, Бог стоит на стороне отца. Слова этого человека вонзились в меня, как зубы льва, а угрозы отца разъедали душу и тело. Если я все расскажу, если все отдам, что же еще можно будет от меня потребовать? Я все равно не смогу заставить себя полюбить тех людей, которых никогда не любила. Разве не достаточно того, что я теряла жизнь, которой наслаждалась?