– В этом ты совсем не похож на своего деда, хотя внешне представляешь его точную копию – конечно, в молодости. Он никогда меня не понимал и думал только о том, как подчинить своей воле. Под страхом отцовского проклятия мне предстояло стать той, кого он называл «еврейской женщиной». Я должна была чувствовать то, чего не чувствовала, и верить в то, во что не верила: испытывать благоговейный страх перед куском пергамента в мезузе над дверью; строго следить, чтобы кусочек масла не попал в мясное блюдо; восторгаться тем, что мужчины надевают тфилин, а женщины нет. Иными словами, видеть мудрость в древних законах, казавшихся мне нелепыми. Следовало любить бесконечные молитвы в безобразной синагоге, соблюдать ужасные посты и постоянно слушать вечные рассказы о нашем народе. Надо было вечно думать о прошлом Израиля, хотя меня это прошлое ничуть не интересовало. Меня привлекал огромный мир: хотелось найти в нем свое место. Жизнь в тени отцовских запретов и предписаний не вызывала ничего, кроме ненависти. Нескончаемые наставления – «такой ты должна быть, такой не должна быть» – с каждым годом давили все отчаяннее. Хотелось жить свободной жизнью, делать то, что делают все, не заботясь о последствиях! А ты рад, что родился евреем! – Голос княгини наполнился горькой язвительностью. – Но это лишь оттого, что тебя не воспитывали в иудейской традиции и ты не знаешь, от чего я спасла тебя.

– Решившись на этот шаг, вы подразумевали, что я никогда не узнаю о своем происхождении? – не удержавшись, спросил Деронда. – Почему же вы изменили свое мнение?

– Да, именно об этом я думала, на этом настаивала. Несправедливо утверждать, что я изменила мнение. Обстоятельства изменились независимо от меня. Я по-прежнему все та же Леонора. – Она коснулась груди. – Здесь прежнее желание, прежняя воля, прежний выбор. Но… – Княгиня плотно сжала губы и продолжила глухо, почти скороговоркой: – Обстоятельства наступают подобно злобному колдовству! Мысли, чувства, ночные видения – это и есть обстоятельства. Разве не так? Я не согласна, но подчиняюсь деспотичной силе. Добровольно мы подчиняемся только любви. Я смиряюсь с неизбежностью увядания, боли, медленной смерти. Могу ли я любить все это? Но я вынуждена выполнить волю покойного отца. Я вынуждена сказать тебе, что ты еврей, и передать то, что он велел.

– Умоляю открыть, что побудило вас в молодости избрать тот путь, по которому вы пошли, – попросил Деронда. – Насколько я понял, дед возражал против вашего стремления стать артисткой. У меня нет подобного опыта, но я прекрасно понимаю тяготы вашей борьбы и могу представить, насколько болезненно вынужденное отречение.