Тем временем присутствие Лапидота воздвигло новое невидимое препятствие между Дерондой и Майрой: оба опасались вызвать у него грязные подозрения, причем каждый ошибочно объяснял сдержанность и скромность другого. Однако вскоре Деронду постигло озарение.

Вернувшись из Аббатства, он при первой же возможности отправился на квартиру Ганса Мейрика, считая необходимым рассказать другу о результатах путешествия в Геную и произошедших с ним переменах. Ганса дома не оказалось: он на несколько дней уехал за город. Оставив записку, Деронда подождал неделю, однако ответа не получил и, опасаясь какого-нибудь чудачества со стороны непредсказуемого друга, чья поездка в Аббатство была отложена, зашел снова. На этот раз гостя пригласили в мастерскую, где он нашел Ганса с усталым, увядшим лицом, решительно отвергавшим версию о поездке на свежий воздух. Когда Деронда вошел, друг стоял перед мольбертом с палитрой и кистью в руках.

После крепкого рукопожатия Деронда сказал:

– Не очень похоже, старина, что ты только что вернулся из деревни. Был в Кембридже?

– Нет, – лаконично отозвался Ганс и бросил палитру с видом напрасно притворившегося человека. – Я был неизвестно где. На ничьей земле. В смертельно неприятной стране.

– Надеюсь, ты не пил, – с тревогой заметил Деронда.

– Гораздо хуже. Курил опиум. Я давно собирался попробовать, чтобы выяснить, действительно ли таким способом можно достичь блаженства. А поскольку в настоящее время блаженства ощутимо недостает, я решил, что пора использовать возможность. Но готов поклясться, что больше ни разу в жизни не вскрою полный злостного обмана бочонок. Организм не принимает.

– Что случилось? Последнее письмо ты написал в прекрасном настроении.

– О, ничего особенного. Просто в последнее время мир кажется убогим: напоминает капустную грядку, с которой убрали все кочаны. Должно быть, болезнь гения. – Ганс попытался улыбнуться. – А еще я устал быть добродетельным и не получать за это вознаграждений, особенно в эту жаркую лондонскую погоду.

– И больше ничего? Никаких серьезных неприятностей? – уточнил Деронда.

Ганс покачал головой.

– Я пришел рассказать о своих делах, но не могу этого сделать, если ты намерен держать в тайне собственные переживания.

– Ни малейших переживаний, если не считать ссоры со старьевщиком, – отмахнулся Мейрик. – К тому же, поскольку ты впервые в жизни собрался рассказать мне о своих делах, то только начинаешь выплачивать огромный долг.

Деронда чувствовал, что Ганс держится наигранно, однако надеялся, что прежняя откровенность вернется в ответ на его признания.