Только теперь осознаю я до конца, в какую страшную муку превратилась для Офелии любовь к этому выжившему из ума
старику, достойному милосердия как никто из малых мира сего; щемящая жалость и сострадание жгут и мою душу, да так неистово, что мне невольно кажется, будто преоблачился я в хитон Несса...
Ну как, как свершу я кровавый ритуал? Мне и помыслить-то об этом страшно!
Вот так взять да и размозжить ему череп той самой стамеской, которую он только что держал в руках?
И что дальше? Сидеть и спокойно ждать, пока он испустит дух, глядя в его печальные потухающие глаза?
И когда это случится, вытащить бездыханное тело в проход и спихнуть в воду? А потом как ни в чем не бывало обнимать Офелию своими преступными руками, по самые локти выпачканными в крови дорогого ей человека, почти отца?..
А мой отец?.. Как же я, убийца, посмею посмотреть в его доверчивые, кроткие очи?
Нет, только не
Жертва должна быть принесена, и мне придется свершить кошмарный ритуал, но сразу, вслед за телом несчастного старика, в воду брошусь и я...
Стискиваю зубы, с трудом переставляю негнущиеся ноги, подхожу к дверям и, прежде чем распахнуть их, судорожно складываю руки, чтобы воззвать из сокровенной глубины души: «Господи, Всемилостивый, дай мне силы!»
Но губы, помимо моей воли, шепчут совсем другие слова, и я ничего не могу с собой поделать:
— Отче! Если возможно, да минет меня чаша сия!..[31]
И треснула, раскололась тут надвое мертвая тишина, и проклюнулся наружу не то смех, не то стон, скрежету металла подобный, и унес тот душераздирающий вопль священные глаголы, сошедшие с уст моих. И дрогнула сфера небесная, и земля поколебалась, и куранты на храмовой башне Пречистой Девы Марии провозвестили...
И тьма округ меня и во мне как бы сделалась белым днем.
А из далекой-далекой дали, с тех самых гор, кои ведомы мне из снов, услыхал я глас Белого доминиканца — это он конфирмовал меня и отпустил мне грехи прошлые, а также будущие, — выкликающий мое имя: «Христофер! Христофер!..»
Чья-то тяжелая рука властно опускается мне на плечо.
— Убийца!
Это рокочущий бас актера Париса — преисполненный праведным гневом и ненавистью, он приглушенным эхом отдается в моих ушах, но я и не пытаюсь оправдываться и сопротивляться. Безропотно покоряюсь, когда грубые дебелые лапы волокут меня к свету фонаря.
— Убийца!!!