Иногда меня посещает странная мысль: а может, я давно уже мертв и, сам того не сознавая, покоюсь во гробе рядом с двумя женщинами? Кто поручится, что это не так? Но ведь смотрит же на меня из мутного зеркала некто, не без оснований претендующий на роль моего Я, — с длинной, запущенной бородой, со спутанными космами волос; правда, мертвые, может быть, тоже смотрят в зеркала и воображают, что они все еще живы? Где гарантия, что они в свою очередь не считают живых мертвыми?!

Итак, неопровержимыми доказательствами того, что еще жив, я не располагаю. Когда, напрягая память, я пытаюсь реставрировать события, которые произошли после похорон Яны и Асайи, мне кажется, что по окончании траурной церемонии я, поговорив с Липотиным, вернулся домой. Прислугу я в тот же день рассчитал, а находившейся в отпуске экономке отписал благодарственное письмо и за верную, многолетнюю службу назначил ей через банк пожизненную ренту. А что, если все это мне только приснилось?.. Или, может, я и вправду умер и мой дом пуст?..

Однако в одном я уверен твердо: все мои часы стоят — на одних половина десятого, на других двенадцать, — свидетельские показания остальных относительно того, когда умерло время, меня не интересуют. И — паутина... Куда ни глянь — сплошная паутина. Настоящее нашествие пауков!.. С чего бы это?.. И за такой краткий срок... Краткий?.. Лет сто, например, это как — много, мало?.. А может, в жизни тех снующих снаружи людей прошел один-единственный год? Не знаю и знать не хочу! Да и какое мне до этого дело!..

Хорошо, но чем я питался все это время? Мысль совершенно

естественная, но она меня потрясает. Ибо ответ на этот элементарный вопрос является неопровержимым доказательством того, жив я или мертв!

Я долго и напряженно вспоминаю — и вдруг, словно обрывки сна: ночь, безлюдные городские переулки, какие-то трактиры, притоны... Так, теперь ясно... В памяти всплывают даже какие-то знакомые лица — друзья, которых я встречал на улицах и которые заговаривали со мной. Вот только что я-то им отвечал?.. Нет, не помню. Похоже, как лунатик, молча проходил мимо, инстинктивно опасаясь нарушить ту, возможно хрупкую, гибернацию, в коей находился как под стеклянным колпаком, ибо если бы мое сознание проснулось раньше, чем истек какой-то неведомый мне инкубационный период, то катастрофа была бы неминуема: в него бы сразу вонзилась страшная, сметающая все на своем пути боль, имя которой — Яна... Да, да, так оно и было: просто ожил в царстве мертвых — или просто умер в царстве живых. Но что мне до того, жив я или мертв!..