— Да, это бывает с каждым — за три дня до смерти, — бросил кто-то со двора, услышав Голиуса.

К группе товарищей, мягко ступая на согнутых в коленях ногах, подошел куприевский крестьянин Паляница. С высоты башенного своего роста взглянул, что делают хлопцы, потянул за рукав Максима.

— Кинь, не рекомендую. С таким паспортом в лапы кадетам лучше не попадайся.

Разбрасывая красноармейцев, к нему бросился Хмель. Роняя на разутюженный черный матросский клеш хлопья слюны, закричал:

— Ты думаешь, мы прикидываться будем? Нет, браток, раз мы коммунисты, так пускай весь мир знает, что мы коммунисты! — Он с силой ударил себя в ребристую грудь, проговорил, чуть не плача с досады: — Вот мой документ, на котором я прошу ясно написать, кто я такой, а с таким документом живым до кадетов не захочешь. Скорее, сам себя жизни решишь.

Лука спрыгнул с вагона, перешел железнодорожные линии, выбрался на насыпь, обвеваемую ветром, прорвавшимся через яблоневые сады. С полчаса мальчик прислушивался к едва уловимому собачьему лаю. Возвращаясь назад, встретил Рашпиля, любовно посмотрел на командира. Будто воробьями поклеванное лицо его в сумеречной темноте потеряло суровость.

Рашпиль узнал Лукашку. Поставив на подножку ногу, обутую в деревянную, с разрезом у пальцев сандалию, окликнул мальчика:

— Ну, Лука Александрович, надевай чистое белье, идем в бой. Армия отходит, а мы будем прикрывать отступление.

Когда Рашпиль ушел, Лука радостно побежал налаживать свой пулемет, у которого уже возился второй номер, Баулин.

Над пирамидами терриконов наклонялись зеленые пальмы ракет. Мимо броневика в тыл прошло семь эшелонов с шахтерами. Горняки ехали молча, без песен — побаивались, что конница Шкуро перережет им путь. Где-то недалеко, словно колотушка ночного сторожа, баламутил ночной покой пулемет Гочкиса, вселяя в людей уверенность, что кто-то еще прикрывает фронт.

Наконец вслед за последним эшелоном двинулся броневик. Возле переезда, освещенного газовым фонарем, паровоз затормозил. Прихватывая скаты, просверливая тишину, завизжали чугунные тормозные колодки: железнодорожную линию переходила беременная женщина.

— Пусть перейдет. Дашка говорила мне, что если женщина в положении переходит дорогу, то это к счастью.

Лука узнал хрипловатый голос Рашпиля.

Дашка! Лука вздрогнул при звуке этого имени. Как она сейчас живет там, на утилизационном заводе, что делает, учится ли, вспоминает ли о нем? Как живет Ванька Аксенов?

С соседней платформы вырвался слепящий клин света, широким концом припал к лесу, как на экране, озарил цепи противника, идущие вдоль яра. Свет прожектора словно испарялся над человеческими фигурами. Лука видел темные, очевидно синие, брусочки погон и белые кокарды на зеленых фуражках.