— Дайте закрашу, у меня наливка вишневая есть. — Меланка поднялась, оправляя на себе ворох спидниц, но второй махновец придержал ее тяжелой рукой.

— Не надо, кума. — Высоко поднял он чарку, повернул заросшее лицо к Федорцу. — За твое здоровье, Микола!

— Почему же за мое? — удивился Микола и даже чарку поставил на стол.

— А потому, что пришли тебя просить. Собираем силы против коммун всяких да разверсток. Хотим стать под твое начало. Ты по махновскому чину самый старший середь нас.

Микола выпил, закусил хрустящим на зубах огурцом. Сняв с колен Любу, он не спеша ответил:

— Устал я. Да и какой из меня атаман! — Поглядел в звероватое лицо Окаянного. — Вот Гриценко этот чин больше к лицу. Да и ни черта из этой организации не выйдет. Народ против нас, а против течения не поплывешь. — Последняя фраза ему понравилась, он повторил: — Против течения далеко не поплывешь.

Дыша жаром и хмелем, к нему наклонился Окаянный. В усах его запутались огуречные семечки.

— Что ж, по-твоему, за дурняка землю им отдавать?

— Сила у них. Народ на их стороне, — уклончиво сказал Микола.

Сидел он чинно, говорил сдержанно, и это не нравилось махновцам. Они все чаще наливали в стаканы, пили, не пьянея. Кум Тихоненко ел много, рот у него был маленький, словно у окуня. Он завел было песню, но Меланка испуганным шепотом остановила его. Кум хвастливо заметил:

— Красных в селе нет. Одна милиция. А что сделают пять милиционеров супротив нас троих? Так, одна видимость. — Он легко, словно молоко, допил самогон и, не закусывая, понюхал кусок ржаного хлеба. Потом оперся кулаком о стол, поднялся, спросил Миколу: — Ну, как? Пойдешь с нами? Ты человек заметного калибра.

— Нет, не пойду, — ответил Микола, — рана меня мучает.

Хоть и был он хмельной, а что-то бессильное чувствовалось в нем.

— Вот оно что! — Окаянный вплотную подошел к Федорцу. Кривя губы, сказал: — Не пойдешь с нами, выдадим тебя милиции. Тут дело такое — или за нас, или супротив нас, середины нема.

Микола тоже поднялся со скамьи и, округлив глаза, крикнул побелевшими губами:

— Сказал — не пойду, и баста! А пугать меня нечего, я больше вас пуганый. Да я сам в ЧК заявлюсь, амнистируют…

Голос его вдруг ослабел. Он в первый раз, не таясь, вышел во двор, глянул на улицу через плетень. У соседнего двора стояли девчата. Одна из них что-то рассказывала, остальные хохотали.

«Проходит война», — подумал Микола. От девичьего смеха и от спокойного лунного света, заливавшего улицу, на душе у него стало спокойнее.

Когда Микола вернулся, Окаянный кричал на Меланку, чтобы она стелила ему постель на двоих.