Меланка разбудила его ночью. Он спустился вниз, пыльный, окровавленный и грязный.

— Что они с тобой сделали?

Микола рассказал.

— Ах, изверги! Нет на них казни!

Меланка достала из печи казан с водой и, как в тот раз, промыла рану, приложила к ней во всех случаях помогающий листок подорожника. Рана была пустячная.

— Ну что, поймали Окаянного? — спросил Федорец.

— Махновцы не курчата, — не без гордости ответила женщина.

— Верно говоришь, Меланья Устиновна.

Во дворе залаяла собака, в ставню осторожно постучали. Микола прислушался, за стеной шелково шелестел дождь.

— Что за люди? — спросила Меланка и вдруг шепнула Миколе: — Полезай на печь. Рядном накройся.

— Что ты! Надоело мне все это! Давай сокиру! — Он схватил под лавкой топор, стал за дверь.

— Открывай, кума. Не бойся. Свои, — послышался со двора голос Окаянного.

Меланка отбросила крюк, отодвинула кованый засов. В хату осторожно вошли три бандита, одетые в мокрые полушубки. В волосах Окаянного запутался желтый душистый листок, в бороде светились капли дождя, на тяжелые сапоги налипли комья грязи.

— Ты хотя бы ноги вытер, — пожурила его хозяйка.

— Не до чистоты нам зараз, — глухо сказал Окаянный. — Выкапывай пулемет. Ставь хлопцам вечерять. Ничего не жалей. Ставь колбасу, сало, пока продармейцы не забрали. В село продармейцы наведались. Все как один городские.

Товарищи Окаянного были крепкие пожилые мужики, ели они много и жадно, словно свиньи над корытом, наклоняясь над столом. Съели по тарелке холодца, два круга колбасы, втроем выпили четверть сладкой наливки.

— Побили мы милиционеров, — сказал один из бандитов.

— Знаю, — ответил Микола, — и жалею, что не было меня с вами. Смалодушничал я тогда, Гриценко, а сегодня пойду. Под расстрелом был — теперь чего же мне бояться?

— А я думала — нагоревался ты, скуподушный стал, негожий к делу, — призналась Меланка.

После ужина выкопали смазанный подсолнечным маслом пулемет, несколько цинок патронов, два нагана, с десяток гранат.