— У меня во дворе, в гною, трехдюймовка закопана, — похвастал один из бандитов, — а снарядов нет.

Федорец с удовольствием поиграл наганом, сунул его в карман, к поясу подвесил две гранаты, Меланка подала ему широкую Каллистратову чумарку синего сукна.

— Ну, прощай, Меланья Устиновна!

Он подошел к кровати, поцеловал Любу в лобик. Вдова рванулась к нему.

— И я с вами!

Федорец засмеялся.

— Ты ж баба. Тебе у печки жить, вот и вся твоя судьба.

Вышли на улицу. Затяжной осенний дождь смочил землю, ноги разъезжались в грязи. Окаянный тащил за собой железное тело пулемета на катках, глухо говорил:

— Люди сейчас самый дешевый товар. Как подумаю, сколько их набили, озноб по спине идет.

На колокольне печально ударили в колокол: раз, два, потом еще и еще. Церковный сторож отбивал часы.

— Словно по покойнику звонит, — заметил один из бандитов.

Микола насчитал тринадцать ударов, вздрогнул, — а не ему ли быть сегодня покойником? На какое дело идет! На углу улицы из палисада вышли еще трое взъерошенных, мокрых. Спросили:

— Достали пулемет?

В поповском дворе стояли подводы продармейцев, в доме масляно светились окна. У двора несколько человек разговаривали, курили. Окаянный закрепил механизм горизонтальной наводки, взялся за шершавые ручки затыльника.

— Ну, с богом!

Затарахтел пулемет. Пули со свистом врезались в гущу подвод, лошадей и людей. Из окон дома посыпались стекла, послышались крики. Раздались редкие, словно удар батога, выстрелы.

Бандиты кинулись вперед, ворвались в дом. Встретил их продкомиссар — старый еврей в пенсне с черным шнурком, закрепленным за большим волосатым ухом. В руке у него дымился маленький револьвер.

— Сволочи вы! — выругался комиссар. — Обреченные…

Микола выстрелил в него, не целясь. Комиссар повалился навзничь, запрокинул кверху бескровное, измученное лицо. Он пытался что-то сказать, руки беспокойно шарили по полу, а Окаянный уже поднял его, опустил на стол, на котором стояла недоеденная яичница, оглянулся. В дверях, словно в раме, стоял бородатый священник в лиловой рясе, с высоко поднятым медным подсвечником, на котором потрескивала тоненькая восковая свеча.

— Так ему, христопродавцу, и надо…