Я знал: недолговечно наше счастье, оно покоится на пороховом погребе, когда-нибудь взорвется. Так оно и случилось. Сдавленная до предела пружина отдала назад, выпрямилась, опрокинув вверх тормашками все мои жалкие усилия.
В эти дни, как и во все другие, по возвращении из леса нас распределяли по домам. Мы с Павлом попали в каменный дом с железной крышей.
Хозяин дома, плотный, уже в летах человек с бегающими глазами, расспрашивает нас о мануфактуре, о ценах, о налоге.
Отвечает Павел. Я хотел было, по обыкновению, перехватить инициативу разговора, но Павел так глянул на меня, что все приготовленные слова застряли в горле.
Ужин затягивался. Шипя, жарился во дворе шашлык. Жирный запах мяса опьянял нас. Нам мучительно хотелось есть.
Хозяин говорил не спеша. Круг его интересов был широк. Казалось, не будет конца этим докучливым вопросам, как нет счета янтарным бусам на четках, перебираемым им в руках.
— Скажите, а можно единоличнику купить трактор? — осторожно спрашивает он, угодливо пододвинув к нам мелко нарезанный тонкий духовитый хлеб.
— А зачем единоличнику трактор? — спрашивает Павел, посуровев.
— Советская власть не любит зажиточных, я это знаю, — с деланным равнодушием говорит хозяин, — но это несправедливо. Кулак такой же труженик.
Я уже не смотрю на Павла, я знаю, как все в нем кипит. Покуда они спорили, вошла хозяйка и живо вынесла зажарившийся шашлык. Куда-то исчез пахучий тонирный хлеб.
«Вот паразит. Вот по ком плачут Соловки», — подумал я, с ненавистью разглядывая холодное лицо хозяина.
Справившись с ужином, жена пришла за самоваром.
Хозяин переменил тон.
— Я это так, — сказал он вяло. — Видите, мне даже гостей нечем кормить.
Мы вышли на улицу. Был поздний час. В домах не горели огни. Тявкнула где-то собачонка и смолкла. Мы шагали по притихшему селу. Жухлый месяц бросал нам под ноги мохнатые тени.
Я иду за Павлом, с грустью думая о том, как, должно быть, он презирает меня за наивную попытку сглаживать несглаживаемые конфликты.