А когда урожай был собран, силосные башни заложены, желтый табачный лист нанизан и высушен на солнце, из центра пришла бумага — комсомол Карабаха призывал молодежь подключиться к сбору желудей для скорма свиньям в попавших в беду колхозах. В самом деле, как можно сидеть сложа руки, если руки твои нужны стране?

В бумаге, присланной из центра, были такие слова:

«Комсомол, юные ленинцы. Еще раз покажите мировому капитализму вашу готовность служить Родине, укрепить ее мощь…»

«Комсомол, юные ленинцы. Еще раз покажите мировому капитализму вашу готовность служить Родине, укрепить ее мощь…»

После таких призывов ничего нам не оставалось, как снова запереть двери школы.

Сборы были недолгими. Лесной массив, где мы должны были показать свою мощь, собирая желуди, находился высоко в горах. Мы взбирались на толстые дубы, трясли с веток желуди, похожие на полированные газыри на черкеске какого-нибудь абрека из кинобоевиков. Время было позднее, желуди-газыри, освобожденные от скорлупы, едва держались в гнезде. Стоило слегка тряхнуть ветку, как они дождем падали на сырую землю. А там — загребай, наполняй мешки.

Целый день караваны ослов, навьюченные тяжелыми мешками, тряслись по узким лесным тропам, унося на спинах усилия наших рук, рук дашбулакских детей, в ближайшее село. Пусть кому надо на ус мотает, воочию убедится, на что способна молодежь Дашбулака, если на нее смотрит мировой капитализм.

Но мой рассказ будет не о молодежи, не о ратных делах комсомолии Дашбулака, о которой стоило бы говорить особо, а о филологе Павле Андрияне, преподавателе армянской литературы, с которым у меня уже завязалась дружба. Дело в том, что я уже тогда писал и очень нуждался в добром слове, подбадривающем меня. Не думаю, что я мог тогда написать что-нибудь путное, которое могло бы захватить моего филолога, не по летам умного, начитанного парня. Но каждый раз, когда я после уроков задерживал Павла, чтобы прочесть ему написанное, он внимательно выслушивал меня, одобрительно кивал, всячески поддерживая во мне дух.

Павел не какой-нибудь простофиля филолог, ему известны творения великих мастеров, от «Мадам Бовари» до туманяновского «Гикора». Слово Павла, если оно искренне, чего-нибудь да стоит. Иногда для пущей убедительности он призывал на помощь Маро, учительницу ботаники.

— Послушай, Маро, что наш писатель сотворил. Ей-богу, если он не сопьется, из него выйдет толк.

Почему-то мой филолог, Павел Андриян, несомненно знавший кое-что о негативной стороне писательской жизни, при всем своем пылком воображении, не представлял иных козней и подвохов на трудном пути писательской судьбы, кроме вина.