Раскулачивания боялись все: кулаки и некулаки.

Хозяева дома, куда ставили нас на постой, сами затевали скользкие политические разговоры и сами же шарахались от неосторожного слова, случайно оброненного кем-нибудь из нас. А политика была одна — это вопрос о кулаках. Кого считать кулаками? Правда ли, что всех кулаков должны выслать на Соловки?

Однако я не мог не заметить, что в крепких, богатых домах нас кормили плохо, хуже, чем у бедняков: боялись вызвать подозрение, прибеднялись перед нами. Должно быть, нас, учителей, тоже считали начальством. Все хозяева, без исключения, где бы мы ни стояли, соревновались перед нами в бедности. Должен сказать — этому давал повод Павел. Он ненавидел кулаков, в разговоре энергично нападал на них, пугая слушателей, и я не удивлялся, когда после такого разговора нас укладывали спать почти голодными.

— Слушай, ортодокс, давай договоримся, — однажды в сердцах сказал я Павлу, — если хочешь что-нибудь пожрать, помалкивай, за тебя буду говорить я. Положись на меня.

— Хорошо, — мрачно согласился Павел.

Три дня, отданные мне на откуп, прошли для нас как в сказке. Все эти три дня, пока Павел сопел, грозно вращал на меня глазами, ерзал на месте, но не нарушал условий перемирия, все шло хорошо. Мы жили как у бога за пазухой, ели вдоволь, что называется, по горло. Оказывается, я порядочный мастак по части сглаживаний конфликтов, попросту говоря, проявлял такт в выборе темы разговора. Прежде чем переступить порог дома, я уже кое-что знал о его владельце, каким-то внутренним чутьем постигал его сокровенные тайны и тут же, не дав ему открыть рта, сам навязывал разговор, от которого у хозяина сейчас же до ушей разливалась по лицу спокойная приятная улыбка, после которой мы сытно наедались, даже еду заворачивали нам на дорогу.

Секрет улыбки и следовавшей за ней обильной пищи был весьма зауряден. Войдя в дом бедного человека, какого-нибудь активиста, я выдавал себя и моего неразговорчивого компаньона за кума или брата то Арменака Каракозова, то Арзаняна, то Шагена Погосбекяна, тогдашних руководителей области, пользующихся любовью в народе, а то и сразу трех руководителей гамуза. Если же мы попадали в дома покрепче, с достатком, я непременно склонял разговор к дяде, богатому и хлебосольному человеку, которого все знали в Карабахе. Результат в обоих случаях — один — нас кормили, не ведая страха, привечали, как подобает привечать гостей в наших горах.

Бедный Павел! Он сопел, с отвращением отворачивался от меня, но еду, щедро расставленную на столе, уписывал за обе щеки.