И в сердцах снова рассказывает о своей беде.
— Подлец какой. Голову такому сорвать мало, — участливо разделяет гнев Хачатура Рубен.
Только много лет спустя Хачатур узнал автора бесконечных розыгрышей. Узнал и не обиделся. Другому бы не простил, а Рубену простил. Чего с него возьмешь, с Рубена? Он же не со зла, по натуре таков — весь как бы соткан из шуток, забав. Невозможно на такого обижаться.
V
Да, мы, норшенцы, — веселый народ. Любим всякие проказливые выходки. Охотников до разных веселых забав у нас хоть отбавляй. Но не это составляет лицо норшенца, нет, не это. Кто-кто, а вы-то знаете, мои карабахцы, чем мы, норшенцы, знамениты. Вспомните хотя бы такую «мелочь»: сто двадцать пять коммунаров. Сто двадцать пять моих славных односельчан, прослышав о Бакинской коммуне, ринулись ей на помощь, став на ее защиту в тяжелые для нее минуты! Ничего себе, правда, весельчаки?
Возвращаясь к нашему Рубену, я с грустью должен отметить — сейчас он без пяти минут пенсионер, собирается уходить на отдых. Собирается медленно, нехотя, месяц за месяцем отодвигая заслуженный отдых.
А пока он работает, нет-нет да кто-нибудь из бывших постояльцев его подлестничных апартаментов вспомнит об удивительной записке, некогда так щедро согревшей его сердце, добела накаленную времянку, у которой он сушил отсыревшие трехи, о добром, смешливом, простодушном хозяине и придет проведать его.
Иногда возле магазина останавливалась машина. Из нее выходил известный на весь Советский Союз маршал.
— Как живем, Рубен Богданович?
— Лучше всех, — отзывается Асриев и, взяв маршала за локоть, уводит его в свою каморку, именуемую «кибиткой», за фанерную дверь, откуда через минуту раздается рокочущий приглушенный смех, должно быть, маршала.
Работники точки, прислушиваясь к смеху, идущему из кабинета, добро улыбаются: Рубен Богданович на своем коне.
Желуди
Следуйте за мной, я поведу вас в дебри истории, в годы моей юности, когда я, только что окончивший девятилетку, приехал в село учительствовать. Это было время, когда мы меряли жизнь грандиозными масштабами, когда судьба отдельного человека порой не принималась во внимание, попросту сбрасывалась со счетов. Время и чья-то судьба. Что за соизмерение?
Работал я в Дашбулаке. Уже семь месяцев я числюсь учителем, должен обучать дашбулакских детей русскому языку, научить их читать и писать, но пока еще не приступил к своим прямым обязанностям. То колхоз проваливал жатву, надо было мобилизовать школьников собрать урожай, то до зарезу нужны были лишние рабочие руки, чтобы помочь колхозникам заложить силос — работа, к которой еще не приучились в колхозе… Не засидишься, конечно, дома, если тебя ждет в поле «дошедший» лист табака. Резка и низка табака — это же та область, где взрослым просто нечего делать. Не станут же взрослые, вооружившись иголками, нанизывать на нитку толстые желтые жилистые листья, когда это под силу подростку. Ну вот мы и трудимся, как говорится, не покладая рук, не давая роздыху рукам. А учеба? Учеба, она не волк, в лес не убежит. Так думали мы. Так думало постарше нас начальство.