Я долго смотрю на дом, на гроздья гнезд и почему-то вспоминаю Георгия.

Так вот та благодатная земля, которая вскормила, вспоила тебя, наградив всем тем, чем ты был дорог для всех, знавших тебя, Георгий.

Я сижу в кругу друзей. Неподалеку Лияхва катит свои шумные воды. На столе доброе осетинское вино.

Мир праху твоему, Георгий! Мир твоей Осетии, которую ты так любил.

Мы дружно спели «Келе, Сато, келе», и песня наша неслась над шумной Лияхвой, над притихшим вечерним Цхинвали, озаренным тысячами огней.

На Кубани

Среди развалин подожженной гитлеровцами станицы целый день стучали топоры. Люди, вернувшиеся к своим опустевшим очагам, обстраивались как могли. Мимо старика, стучавшего топором, проходил солдат.

Взглянув на часы, он подошел к старику:

— Дай-ка, отец, бревно тебе обтешу.

Топор в стосковавшихся руках молодого бойца весело забрызгал щепой. Обтесав одно бревно, он брался за другое.

Я смотрел на бойца, с упоением тесавшего бревно, и мне казалось — это Россия склонилась над израненной, обожженной землей.

Добрый ветер

На обочине дороги, по которой идут наши войска, стоит старый болгарин.

— Два ветра дуют на Балканах: один зовется «аустру» — это ветер с запада, немецкий ветер. Он несет полям засуху, — говорит болгарин. — А другой ветер зовется «кравиц», он пригоняет тучи к горам, и тогда над полями проливается хороший хлебный дождь.

— Значит, рад, отец? — спрашивают его.

А старик не замечает слез, которые бегут по его морщинистому лицу. Он качает толовой! Во всем мире этот жест означает «нет». Но здесь, в Болгарии, когда хотят сказать «да», то качают головой из стороны в сторону.

И, когда бойцы узнают смысл этого жеста, стариковского кивка, он запоминается им сразу — и на всю жизнь.

Надпись на Рейхстаге