Одна полоса уже унавожена. Посередине черный отрезок свежей пашни. Жирный, блестящий, как кусок скомканного хрома. И трактор. А вслед за ним — плуги, за плугами — дисковые бороны, к ним прицеплены зигзаги. Отвалы вспыхивают на солнце как рыбы, ныряют в черных волнах пашни. Земля жадно поглощает удобрения, с радостным шепотом переворачивается на другой бок. Сытая, сонная, но полная новых сил, которые проснутся вместе с семенем, упавшим в ее плодородное лоно. Какое семя? По тому, как с землей до сих пор обращались, надо ожидать озимых. Хлеб! Но, видать, люди решили иначе — посеют кукурузу. Пускай! Ее щедрая грудь выкормит и это требовательное детище.

В лепгиряйской бригаде пыхтит второй трактор. Те же плуги, дисковые бороны, зигзаги, следом тоже стая ворон и скачущих скворцов. И здесь земля переворачивается на другой бок, только уже без навоза, поскольку это поле Арвидас унавозил перед севом. Для опытов. Переворачивается лениво, неохотно, через силу, словно чего-то испугавшись, словно усомнившись в разуме человека. И как тут не испугаться, не усомниться: рожь только выпустила стебелек, только покрыла комья, а уже жатва… Без жатки, без сноповязки. Плугом. Слыхать, здесь тоже будут сеять кукурузу.

В третьей бригаде, в Майронисе, у Каменных Ворот, — третий трактор. Только без зигзагов, рожь и правда богом обиженная: куст от куста на пядь, выплешивела заплатами, хоть местами и ничего себе. Надо было коровами потравить… Но когда? Когда? Да и зачем? Кукурузу-то сколько ни удобряй, никогда много не будет…

Пять ненасытных глоток ползут за трактором. Зеленые стебли пучками летят в черные пасти. Борозды закрываются и застывают. Кое-где из сомкнутых губ борозды торчат верхушки листьев, но их тут же уминают острые диски борон. Земля словно подавилась священным ломтем и пала замертво, так и не проглотив его, убитая проклятием. Хлеб! Какой бы он ни был — костринистый, мякинный, подгорелый, одно зерно ржи на горсть плевела, — но хлеб. Наш хлеб!

По краю канавы бежит Антанас Григас. Зеленый лицом, как приговоренное к смерти ржаное поле.

— Мартинас, сумасшедший! Что делаешь?!

Никакого ответа.

— Хлеб здесь! Рожь! Пот людской! — Григас скачет вокруг Мартинаса, как умаявшийся петушок. Впервые в жизни он по-настоящему рассердился, огорчился, но еще больше — испугался. Испугался собственного бессилия. Ведь правда! Где взять всемогущие слова, которые сотворят чудо? Нет таких слов. Есть только эти, подсказанные отчаянием, и он цепляется за них, как утопающий за водяную пену: — Хлеб здесь! Рожь! Пот людской! Хлеб здесь… рожь…